?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
Оффтопик. 
2nd-Sep-2006 11:50 am
редакторская колонка
Мой дед Александр Алексеевич Бахметьев родился 27 марта 1914 года (по новому стилю) близ села Красный Яр (сейчас это пристань Глухой Бор на Обском море) в семье коннозаводчика Бахметьева. Его предки по отцу записаны были в дворянских списках департамента герольдии правительствующего сената (а не в Бархатной книге, которую любят читать современные снобы и где всё больше написано про бояр). Мать его была вольной крестьянкой и вела свой род от греческих патриотов, переселившихся в Россию после поражения освободительного восстания в начале XIX века.

Когда дед научился сидеть в люльке, народу читали царский манифест о войне с Германией. Война пощадила семью моего прадеда, но разорила его хозяйство: коррупция и произвол царской власти подорвали предприятие, многих коней забрали на фронт. После окончания войны в семье прадеда поселились три немца-военнопленных, нанятых им в качестве батраков. При Советской власти немцы послали фатерлянд на три буквы и вместе с прадедом создали товарищество на паях с целью возрождения конного завода. От немцев мой дед научился трём полезным ремёслам: литейному делу, сапожному и торговле. Но главной его любовью с детства стали лошади.

Прадед был убеждённым атеистом. Выражалось это в том, что под каждый церковный праздник он наезжал в село и бил сельского попа, поймав его за какой-нибудь очередной пакостью. (Чаще всего поп устраивал крестный ход с моленьем о дожде, увидев падающую стрелку барометра. За что и бывал этим барометром прилюдно бит.) Это полезное свойство - атеизм - прадед передал деду.

В 1930 году кооператив, в который к тому моменту превратился конный завод, разогнали, а прадеда раскулачили. Прадед был посажен на три года как социально-вредный элемент, но сгоряча убил председателя колхоза и сел по-крупному. Деда же с семьёй сослали в Томскую область, куда-то на самый север, в лесотундру. Дед с другом бежали, миновали все кордоны и добрались до Новосибирска. Здесь дед приобрёл лошадь и устроился извозчиком-ломовиком в одну из контор в Нижней Ельцовке. Если вам доведётся проезжать путепровод у моста через Иню по пути в Академгородок, или же увидеть железнодорожный мост Кузбасской ветки (за островом Кораблик), знайте: эти мосты строил инженер Векшин, а камень для быков моста среди множества других рабочих возил с утра до вечера мой дед.

Дед дважды пытался поступить в вуз, но его не приняли: мало того, что сын врага народа, так ещё и сомнительное происхождение в прошлом. И в 1938 году дед ушёл учиться в ФЗУ (так тогда называли ПТУ) на шофёра, а оттуда перевёлся в литейный техникум.

Он освоил все виды чёрного и цветного литья, когда началась Великая Отечественная. В 27 лет дед в составе маршевых частей 21-й стрелковой дивизии ушёл на фронт, под Москву. Его вооружили капсульным огнемётом - деревянным арбалетом с шариками огнесмеси, стрелявшим на 15-20 метров. Это позиционировалось как противотанковое оружие. Дед бросил его в болото. Тогда деду дали винтовку АВС-36. С ней он попал на передовую под Венёвом, а через сутки немцы бросили на Ржев парашютный десант. 21-я дивизия была рассеяна, отдельные её формирования с трудом прорвались из окружения.

Потом была оборона Москвы, за ней -зимнее контрнаступление. Дед был ранен, и после госпиталя его перевели в заградотряд. Заградотряд никому в спину не стрелял, дезертиров не шерстил и вообще занимался мирным делом: охранял штаб и учебную часть от внезапного прорыва мелких соединений гитлеровцев. И однажды они прорвались. Последовали новые бои; в одном из них дедов
взвод захватил машину шампанского, в другом - уничтожил больше сорока(!) лёгких танков, а в третьем дед был снова тяжело ранен - в голову.

На войну он уже не попал. В конце 1942 года он по брони был отправлен как литейщик на Калининский экскаваторный завод, занимавшийся ремонтом танков и изготовлением запчастей для них. Там он и познакомился с моей бабушкой.

После войны дед женился и вернулся в Новосибирск, где его ждали несчастья. Прадед, выбравшийся перед самой войной из лагеря, привёз солидную сумму денег, на которые открыл несколько мелких предприятий - сапожную мастерскую и пивной киоск с филиалами. Затем прадед умер, а старшие братья деда разделили предприятия между собой. Для увеличения семейного капитала деду решено было доли не давать, зато женить его на какой-то женщине с приданым, из бывших купчих. Но дед вернулся в родной город уже женатым, да ещё и с ребёнком (это была моя мама). Чтобы развести деда с бабушкой, родственники деда как следует бабушку избили, а маму мою отравили каустической содой. Эффект был, естественно, прямо противоположный ожидаемому: дед избил сородичей дрекольём, расплевался с ними и уехал искать своей доли в другие края.

Литейщика высокой квалификации в послевоенные годы ждали везде. Довелось ему поработать в Выборге, в Калинине, на Балхашском заводе, снова в Калинине, и только получив раннюю пенсию по вредности производства, уехал он всё же обратно в Новосибирск. Здесь моя мама поступила в университет (он только что с помпой открылся, и в семейном архиве есть фото, где мама стоит между Хрущёвым и Микояном на закладке какого-то объекта в Академгородке). Дед, не привыкши бездельничать, ушёл в рыболовный кооператив, потом торговал на рынке, пока позволяло здоровье. Но характер его от всех пережитых жизненных коллизий становился всё хуже и хуже. Он легко ссорился с людьми, порвал со всеми родственниками и стал настоящим семейным тираном.

В 1973 году родился я, и дед стал дедом в строгом смысле этого слова. Я не знаю. какие скандалы сопровождали его жизнь в тот период - меня берегли от этих подробностей. Но дедом он был очень хорошим. Через дорогу от нашего дома начинался лес - двадцать квадратных километров чащи, пересечённых двумя просеками. Я знал этот лес наизусть, и дед сопровождал меня на каждую прогулку. Он учил меня искать грибы и приручать белок, ставить силки и вырезать свистульки, ориентироваться без компаса и бить мелкую дичь с помощью примитивного приспособления, называемого в наших краях "лучок" и представляющего разновидность атлатла. Ещё он учил меня стрелять. И драться. Когда я поступил в медицинский институт, он сделал мне кастет из какой-то крестовины от "Москвича". Было очень удобно.

Когда умерла бабушка, дед разменял их старую двухкомнатную квартиру на однокомнатную и остался жить там. Я жил с ним, когда учился первые два года в институте - иначе было далеко ездить. Дед сам обслуживал себя и не ходил даже в больницу, ругательски ругая врачей.

Он всегда хотел стать писателем, но не позволяло образование. В 1990 году он купил мне печатную машинку и попросил, чтобы я научился писать книги. Но он взял с меня слово не баловаться лирикой и личными впечатленями. Он всегда говорил, что книга должна быть умной и помогать людям. Сам он всю жизнь больше всего уважал врача и писателя Амосова.

Не раз и не два о нём писали газеты. Он тщательно хранил вырезки из них. Только фотографировать себя журналистам он не давал: не хотел, чтобы кто-нибудь случайно подтёрся газетной полосой с его портретом.

Последние двенадцать дней жизни дед провёл у нас, но в отдельной квартире. Его беспокоила неясная слабость. Он умер вчера, 1 сентября, выходя из ванной комнаты. Ни в жизни, ни в смерти он не хотел быть никому обузой. В обед он поел, расспросил маму, как прошёл первый школьный день его правнука, посчитал (в уме!) сложные проценты по каким-то вкладам и решил поспать. А в семь часов мы нашли его мёртвым на пороге ванной.

Завтра я увижу его в последний раз. Затем гроб закроют крышкой, и мне останется лишь память о нём и несколько фотографий. Да ещё рассказы о его жизни, записанные или запомненные мной с его слов.

В нашей семье было много странных людей: учёные, математики, профессиональные революционеры, врачи, офицеры, фермеры, охотники, торговцы, дворяне и крепостные... Дед не выделялся ничем уникальным из этой пёстрой смеси. Но он всегда был в нашей семейной традиции воплощением жизнелюбия, стойкости к невзгодам, яростной отваги. И ещё - он никогда не терпел несправедливости. Его не доставало ничто - ни идеологические распри, ни страдания, ни ложь; и только несправедливости он не терпел органически, до упора, до смертного часа. И час этот не раз наставал; но это был НЕ ЕГО смертный час.

Когда я отвинчивал его ордена, я собрал их в пакет и передал маме. Мама не смогла удержать пакет в руках, и мне пришлось нести его домой. По дороге у пакета оторвалась ручка. Это был тяжёлый пакет.

Но дед не интересовался орденами. У него остались правнуки. Мои дети. Он считал это лучшей наградой за прожитые годы. Думаю, что он прав.

P.S. В последние двадцать пять лет я был самым близким для него человеком. Поэтому я написал всё это на правах некролога.
Комментарии 
4th-Sep-2006 04:00 am (UTC)
*cнимаю шляпу*
Выпуск подгружен %mon%