?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
Послесловием к "О.К." 
12th-Feb-2007 01:53 pm
редакторская колонка
Интоксикация и температура вызвали у меня вчера под вечер судорожные спазмы извилин головного мозга, и я, чтобы избавиться от неприятных симптомов, написал небольшой рассказ о нелёгкой судьбе капиталиста в обществе далёкого будущего.

Вот начало этого рассказа.

Смерть капиталиста



     Двое сотрудников дозорной службы в сопровождении врача унесли тело погибшего, накрыв его вместо савана тонкой противомоскитной сеткой.
     Общественный комиссар Нид угрюмо посмотрел вверх, где в серой полумгле громоздились шекспировские декорации гранитных скал. Западное побережье Британии почему-то всегда казалось комиссару Ниду декорациями, специально построенными когда-то ради бесчисленных трагических сцен.
     – А кем вы работаете? – спросила Онни, присаживаясь рядом на отполированный брызгами доисторический валун.
     – Общественным комиссаром, – отозвался Нид с неохотой. – По правовым вопросам.
     – Нет, я имею в виду настоящую вашу работу.
     – А это – не настоящая?
     – Ну, только не в наш век, – покачала головой девушка. – Я понимаю, конечно, правовые вопросы – это очень серьёзно и важно, но нельзя же заниматься этим всю жизнь. У вас должно быть другое дело. Производительное. А это так, общественная нагрузка...
     – Вы считаете? Хорошо вам, – с завистью сказал комиссар. – Что ж, если защищать право и закон работа не производительная, то я вам скажу: я шесть лет подряд разрабатывал газогенераторы на заводе «Локуст». Разрабатывал и строил. Вполне производительная деятельность, ведь так?
     – Только не обижайтесь, – попросила Онни.
     – А я и не обижаюсь. – Нид хмыкнул, достал карандашик, повертел. – Понимаете, вы просто не понимаете... Гм... Простите, я несу чушь. Трудно собраться с мыслями, когда только что мёртвого человека унесли отсюда на носилках. И я вынужден теперь расследовать эту трагедию. Почти всё как было раньше. Только прав мне никаких не дано – кроме права задавать нескромные вопросы, разумеется.
     – Несчастный случай вы исключаете? – спросила девушка.
     – Абсолютно, – Нид посмотрел вверх. – Тропинка огорожена леером. Я уже сходил туда, наверх. Специально попробовал свалиться вниз в тумане, но мне это не удалось.
     – Хорошо, что не удалось, – сказала Онни без тени иронии.
     – Я зацепился предварительно скалолазным карабином, – так же без тени насмешки возразил комиссар. – Нет, исключено. Самоубийство или убийство. Без вариантов.
     – У вас есть основания подозревать убийство?
     – Ну что вы! В наше-то время! Будь у меня такие основания, – прибавил Нид, – я бы потребовал сбора комиссии по расследованию. И обратился за содействием в правовой контроль. А так – у мня просто нет пока оснований исключать убийство, только и всего. Поэтому я здесь.
     – Как многого я ещё не понимаю, – вздохнула Онни. – И в наш век, оказывается, есть возможность за любым несчастьем прежде всего увидеть тень злодейства. А для некоторых людей это, оказывается, даже профессиональная обязанность.
     – Рад, что вы уравняли меня наконец-то в правах с представителями производительных профессий. Остальное, значит, вы тоже скоро поймёте. Видите ли, право как функция безопасности общества – своего рода живой организм. О нём надо заботиться, лелеять, не оставлять без внимания надолго. Иначе оно захиреет, и на оставленной им почве взойдут... сами понимаете, какие тогда взойдут плоды. Так что кто-то должен заботиться о его хорошем состоянии.
     – Но мы все делаем это! Всё наше общество.
     – Если все – значит, никто. У каждого человека, Онни – своя зона ответственности. Большего он может и не потянуть. Когда говорят «всё общество делает то-то и то-то» – это прежде всего означает, что общество выбирает, поддерживает и контролирует тех, кто способен этим заниматься. Есть, конечно, и внутренние механизмы повседневного регулирования, но ведь пока ещё и они дают сбои. Нельзя уповать на одну мораль, пусть даже подкреплённую честью... Иначе последствия будут ужасными, а общество, то самое «всё общество», о котром вы говорили, будет после этого упрекать любых мало-мальски ответственных за его безопасность. Не досмотрели! Не учли! Хуже того: найдутся философы, которые тотчас заведут шарманку: человек по природе плох, человек по природе не меняется. Они же ждать не умеют, философы-то, им всё сразу надо – рай, золотой век, человека совершенного телесно и духовно. А этого ещё долго не будет. Может, никогда не будет. А жить надо уже сейчас. Так что, Онни, моя непроизводительная профессия – это меньшее зло. Можно радоваться уже тому, что нет у нас полиции, службы безопасности и управления по контролю за всеми. Это уже отжило. И это уже плюс.
     – Это запрещает конституция, – возразила Онни.
     – Запрещает, как бесполезные и вредные вещи. Вы же не станете спорить, что полезные и нужные вещи могла бы запретить только очень плохая конституция?
     Шум над головами заставил их прерваться. В сумраке мелькнуло округлое тело, очерченное пунктиром огней. Волна горячего влажного воздуха, сорвавшись с небес, разогнала утренний туман.
     – Кто-то ещё прилетел, – сказал Нид, поднимась. – Мне надо начинать работать. Иначе здесь появится очень много случайных свидетелей.
     – Это грузовой дисколёт, – успокоила комиссара Онни. – Он прилетает в пять утра, раз в десять дней.
     – В любом случае, не хочу отнимать у вас время, – кивнул тот. – Я хотел задать только один вопрос, в сущности. Расскажите мне, пожалуйста, о Карене Сорне.
     – Я ведь его почти не знала. Я дежурный администратор пансионата, только и всего. – Девушка улыбнулась. – У нас считается плохим тоном расспрашивать гостей, если они сами не рассказывают о себе.
     – А он не рассказывал?
     – Знаете, нет. Просто... жил тут, думал. Такие, как он, иногда хотят отдохнуть от людей, по-моему.
     – По-вашему? – Нид прищурился.
     – Да. Бывают такие... зубры. Волевые, умные, упрямые. Вот им и нужно иногда одиночество...
     – У вас такие часто отдыхали?
     – Нет, этот первый. К нам обычно приезжают люди другого склада. Впечатлительные, немного нервного типа, их забавляет таинственность, шум прибоя и туман.
     – Тогда откуда вы знаете про склонность зубров к одиночеству?
     – Читала. Тип, хорошо известный в древней литературе.
     – Гм, гм... Не то. А ваши личные впечатления о нём?
     – Да сложно сказать. Немногословный. Но любит, по-моему, привлечь внимание.
     – Вот как? И каким же способом?
     – Знаете, в мои обязанности входит отвечать на вопросы постояльцев о местных достопримечательностях. Обычные туристические истории, то да сё. Он спросил, и я рассказала ему весь запас местных легенд. В их число входит и такая: здесь в море неподалёку есть утёс, на который, как положено, ни на лодке ни высадиться, ни на вертолёте не сесть – там всё время треплет ветер. И вот лет триста назад на тот утёс занесло страшным штормом створный знак: держать прямо. Тогда дисколётов ещё почти не строили, самолёты тоже летали низенько и от случая к случаю... атмосфера-то была ещё в чудовищном состоянии после войны. И шторма были – не чета теперешним. В общем, полагаться приходилось на океанские транспорты, и надо же было случиться, что тут как раз шёл один пассажирский из Южной Америки, а шторм загнал его к нам в пролив. А пролив был тогда совсем ненаселённый, на радиосвязи никого не было, чтобы предупредить, кроме одной парочки отдыхающих, которые сами невесть как сюда заплыли. Вот они и решили... Словом, молодой человек по имени Отон Гелли добрался до этой скалы, влез на неё и укрепил там вместо коварного створа красный сигнал – принять левее. Транспорт сумел избежать аварии, а молодой герой – не сумел, к сожалению. Красный огонь там проработал ещё сто тридцать лет, как памятник его мужеству, а потом погас, конечно же. Я вас не утомила рассказом?
     – Какая печальная история, – вздохнул Нид. – Это правда?
     – Не знаю, – ответила девушка. – Но Карен Сорн не задал мне этого вопроса. Он выслушал историю, кивнул и ушёл. А перед обедом спросил меня, не знаю ли я, как звали девушку, которая была вместе с Отоном Гелли, и как назывался транспорт. Я пообещала выяснить, но тут он сказал, что это совершенно неважно, в конечном итоге. «Если есть опасность, – сказал он, – на ней всегда должен гореть красный сигнал».
     – Это он хорошо сказал, – одобрил Нид.
     – Да сказал-то хорошо, а вот потом... Понимаете, вечером, часов в десять, он вызвал меня из холла и попросил обеспечить ему три горячих полотенца и три стакана горячего какао. Я его спросила, не мёрзнет ли он в нашем климате, а он ответил, что климат отличный, как раз по нему, но вот в океане он продрог по-настоящему. Когда я вышла из холла и отправилась в операторскую за заказом, на утёсе горел красный огонь. А я недосчиталась трёх «вечных» батарей из запаса лодочной станции.
     – Он подключил огонь к батареям?
     – Да, оказалось, что это так. Я даже пыталась объяснить ему, что этот поступок не имеет смысла, ведь сейчас в проливе никто не плавает. А он продолжал стоять на своём: раз есть опасность, на ней должен гореть красный огонь, все должны её видеть, чтобы не случилось беды. По-моему, он просто хотел блеснуть. Оставить здесь по себе ещё одну легенду.
     – Гм, гм, – хмыкнул Нид. – Скажите, а вы всех убеждаете в том, что жить в наше время уже давно безопасно?
     Девушка густо покраснела.
     – Я вам, наверное, кажусь чудовищно наивной, – сказала она. – Но, по-моему, в наше время люди сами себе чаще придумывают ситуации, когда может стать опасно. А потом героически эти опасности преодолевают. Это ведь плохо, правда? Скажите мне?
     Нид не ответил: он смотрел вверх, на скалы. Мечущийся красный блик далёкого противотуманного сигнала заставлял ритмично высверкивать маленькую серебристую искорку среди голых замшелых камней...

     – Это я его убил. Я. По этому поводу я уже подал заявление в контроль чести и права.
     Говоривший сидел перед комиссаром Нидом; вид он имел растерянный и задиристый одновременно. Худые жилистые плечи человека, сделавшего такое сногсшибательное признание, ходили вверх и вниз, отражая тщательно сдерживаемые позывы к жестикуляции. Лицо говорившего выдавало его принадлежность к латинской расе.
     – Обстоятельства? Мотивы? Метод? – предложил общественный комиссар темы для разговора, продолжая разглядывать своего неожиданного собеседника.
     – Доведение до самоубийства! – выпалил тот. – Я был крайне резок с Кареном. Я был груб. Я не имел права! Я должен был... – он вскочил и тотчас же сел обратно.
     Комиссар молча откупорил банку с белковым коктейлем «Лио», протянул незнакомцу. Тот понюхал опасливо, глотнул, скривил нос на сторону (ни один иной мускул его лица при этом не дрогнул). Потом подумал и отпил глоток.
     – Я знал, что несчастье случится, – сказал он, глубоко дыша носом. – Я прилетел быстро, как только смог.
     – На чём вы прилетели?
     – На грузовом дисколёте. Вы видели грузовой дисколёт?
     – А откуда вы прилетели?
     – Из Норвегии. У нас там база. База рыбного кадастра.
     – Есть такой кадастр? – Нид поднял бровь.
     – Простите, я путаюсь немного. База учёта рыбных ресурсов кадастровой системы экологического надзора океанской группы дозорной службы, – отрапортовал тот.
     – Вы сотрудник дозора?
     – Нет, я инструктор по вождению мотоботов. Шестой год в океане, – заметил не без гордости собеседник комиссара, скосив левый глаз куда-то вниз. Комиссар перевёл свой взгляд туда же: на левом клапане рубашки его гостя виднелась золотая овальная табличка с изображением стилизованной рыбы в волнах и надписью: «Как рыба в воде: 5 ЛЕТ В ОКЕАНЕ».
     – Это от коллег, – пояснил собеседник комиссара. – В честь небольшого юбилея службы.
     – Гм, гм, гм, – откашлялся Нид. На секунду он представил, как благодарные коллеги дарят ему на юбилей службы нагрудную жандармскую бляху с надписью: «Как дрянь с лопаты: 5 ЛЕТ НЕОБОСНОВАННЫХ ПОДОЗРЕНИЙ». Потом вспомнил, что у него и коллег-то никаких нет, и сразу же успокоился.
     – А зовут вас как, простите? – спросил он у сознавшегося убийцы.
     – Дамон. Рож Дамон.
     – Понятно. А меня – комиссар Нид. Так вы не хотите мне собщить подробности?
     – Я даже не знаю, с чего начать...
     – Как вам удобнее, – сухо сказал комиссар.
     – А вам?
     – Мне? – Нид задумался. – Гм, гм... Какие отношения вас связывали с Кареном Сорном?
     – Мы были друзьями. Близкими друзьями. Вместе заканчивали школу.
     – А потом?
     – Ну... служили как раз в дозоре, в радиологической группе Силиконовой долины. Потом – в Японии, я там увлёкся климатологией. Ну, а дальше мы разошлись. Я в жизни человек нетребовательный, куда ставят – там работаю. И понесло меня по свету. А он вот стал капиталистом. Целеустремлённая натура! Это его и сгубило. А я приложил к этому руку.
     – Кем, кем он стал?
     – Капиталистом. Знаете, он же основал три артели по выработке консервов из возобновляемого сырья. Креветка палемон серратус, мидия дальневосточная, – знаете, чем он их кормил? Отходами пищевого синтеза масла. Санитарная комиссия разрешила: мидии получались полезные. Ну, он и пошёл дальше. Завод в Антарктике – сублимированный криль. Сорок четыре патента. Да что говорить – вы и сами знаете наверняка. Третье по колоссальной мощи предприятие мира – под его личным управлением. Фактически это целый концерн: от приобретения дешёвого сырья из отходов и до консервов в ультратехнологической упаковке на вашем столе.
     – Но это ведь артельное предприятие, – заметил Нид. – Собственность работающих на нём людей. Даже если бы Карен Сорн захотел обратить свою долю в нём в некую форму капитала, он не смог бы выкупить на неё основные средства производства.
     – Ну и к чему вы клоните? – зло взъерошился Рож Дамон.
     – Гм, гм. Я вообще не клоню. Просто вы назвали его капиталистом, а это подразумевает обладание капиталом. То, что вы описали – это не капиталист. Это предприниматель. Капиталист, как я его представляю, должен сидеть тихо в сторонке от реального дела и тихо стричь дивиденды с принадлежащего ему концерна...
     – Стригут купоны, – сказал собеседник комиссара. – Дивиденды просто получают.
     – Спасибо, буду знать. Я, понимаете ли, вообще не встречался с таким пережитком в экономических отношениях, как капиталисты. Так что будем считать ваши слова оговоркой и продолжим...
     – Но это не оговорка! – горячо возразил Рож Дамон. – Он имеет власть!
     Нид помолчал.
     – Как он распоряжается своей властью? – спросил он наконец.
     Его собеседник вновь взорвался и заметался, не в силах удержать себя хоть на мгновение:
     – Ну хорошо, не власть! Славу! Известность! Он всегда хотел быть лидером – и он стал им! Но ему было мало, мало, мало! Двадцать пять лет заниматься консервами из разных каракатиц! Четверть века на одной работе! Думаете, он трудоголик? Не имеет других интересов? Нет, он очень заинтересован. Во многом! Был заинтересован, простите... Просто он был человеком с патологической жаждой первенствовать. Если бы у нас был профессиональный спорт, он стал бы рекордсменом. Просто чтобы почаще видеть себя на пьедестале. Кстати, он был в школе прекрасным биатлонистом! Прекрасным! Тренировался с утра до вечера, точно нечем было больше и заняться! Но он тренировался на винтовке с классическим прикладом, а через два года в моду вошли «велен-ферран» – знаете, такие резные. Всем пришлось переучиваться, а он махнул рукой и... бросил. Он в спорте был ради рекордов. И вообще жил на рекорд. Видимо, и решил от жизни такой, что лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме. Ну, вот и выбрал себе деревню – консервную промышленность. И теперь первенствует в ней, как цезарь. Первенствовал, конечно, – смущённо поправился Дамон.
     Нид кивнул.
     – Гм, – сказал он. – А вы знаете, у меня есть ощущение, что вы его действительно могли убить. Как говорили в старину, мотив налицо, гм, гм.
     – Так ведь я и говорю, что я убил его! – вскричал Рож Дамон, бессильный удержать свой пылкий темперамент. – А мотив – какой ещё там мотив? Что за мотив?! – растерялся он вдруг.
      Ну, вы его не любите. Не любили – так точнее.
     – Да вы что! – закипел импульсивный собеседник комиссара. – Я его друг, да. Друг молодости, понимаете? Юная дружба – крепче всего, это вам любой писхолог скажет! И я действительно ненавидел искренне, да, искренне, только не его ведь, конечно, не его! А эту его честолюбивую, завиральную мечту! Ну нельзя же себя гнать таким аллюром к славе! В наше-то время! Мы вместе живём, работаем вместе, делаем дело, общее дело – откуда этот индивидуализм? Это рвачество? Рекорды, рекорды, слава, консервы, трудочасы, энергия, кредиты доверия, кредиты ресурсов, ещё больше консервов, заявок, патентов, предприятий, почётных грамот, опять консервы, слава, влияние, власть, консервы! Ему надо было к психологу, это же атавизм! И в личной жизни он был такой же. Болезнь? Вот я и понял, что не доведёт его до добра такая жизнь. Только поздно понял.
     – У него была подруга?
     – Да. Он очень много... имел очень близкие отношения со многими женщинами. Он им нравился. Такая, знаете, первобытная натура...
     Нид поморщился.
     – Меня интересовала его любовь. Спутница его жизни.
     – Есть и такая – Лави Миркен. А зачем вам она?
     – Должен же я поговорить с другими близкими людьми, знавшими Карена Сорна.
     – Зачем? – Рож Дамон повёл глазом. – Женщины его не понимали. Это ведь чисто атавистический психотип. Говорю вам: я сам слишком поздно понял, что дело движется к трагической развязке.
     – А когда поняли, если не секрет? – Нид открыл ещё банку «Лио».
     – Когда в новостях промелькнуло, что в честь Карена и его проектов Совет Экономики проводит специальное заседание. Пригласят выступить с какой-нибудь речью, поздравят и так далее. Это ведь невиданное дело: Совет Экономики – специальное заседание – в честь консервопромышленника! И я понял тогда: это конец. В нашем обществе выше ему уже не подняться. Памятников при жизни у нас не ставят, да и некрасиво это, и сам он красавцем-натурщиком не был никогда. Любви он в жизни тоже повидал предостаточно: имел успех и как герой, и как союзник, спутник в жизни. Не знаю, впрочем, любил ли его кто-нибудь просто так, как обыкновенного мужчину любит обыкновенная женщина, но он в этом, по-моему, не особенно-то и нуждался... Он вообще не терпел всего обыкновенного. Даже слова этого не любил. По-моему, это было бы для него самым страшным: признать, что он обыкновенный человек.
     – А он был обыкновенный?
     – Да, конечно! А кто же он был, по вашему? Не астролётчик, не модель для скульптора, не художник. Что необыкновенного может быть в человеке, который занимается консервами? Упорство разве что... Так это не добродетель. Это просто свойство натуры. Да что говорить: мы с ним учились в одной школе, у одного учителя, самого обыкновенного тоже, кстати! По-вашему, там могли бы готовить необыкновенных людей?
     – А как готовят необыкновенных? – с ехидцей спросил Нид.
     Рож Дамон слегка смутился.
     – Да нет, я не об этом. Просто если бы он вдруг стал проявлять какие-нибудь выдающиеся способности, учитель наверняка нашёл бы способ передать его на контроль какому-нибудь специалисту в соответствующей области. Развить, так сказать. А он... Мы просто учились. И получились два нормальных обитателя планеты, два нормальных, средних землянина, таких же, как и вы.
     – Благодарю вас, что вы проводите между нами знак равенства. А вы не пробовали, так сказать... гм... обращать внимание вашего друга юности на его странные, с вашей точки зрения, претензии на лидерство?
     – Этим я его и убил! – с вызовом ответил его собеседник.
     – С этого момента подробнее.
     – Ну, я понял, что выше этого триумфа на заседании нашему Карену не влезть. После этого начнётся его падение, закат. А ему сорок шесть, как и мне. С одной стороны, по нашим временам это ещё молодой возраст. Можно продолжать жить, можно начинать сначала – кому как нравится. Но Карен-то стал мономаном, он же всю свою жизнь вложил в эти консервы! И всё – его игра будет сыграна! А с ролью знаменитого ветерана он не смирился бы. И вот позавчера я позвонил ему и всё это ему объяснил.
     – И?
     – И он мне поверил, видимо, – подавленно произнёс Рож Дамон.
     – Ну, а дальше-то что было? – спросил общественный комиссар.
     – Дальше? Я прилетел сюда первым же рейсом. Грузовым дисколётом. Когда я понял, что натворил, я чуть не умер от страху. Написал заявку на рассмотрение в кабинет мотивации поступков, обратился к психологу, потом понял – всё без толку. Я не успел всего на пару часов...
Рож Дамон склонил голову.
     – Вот и всё, – сказал он.
     – Гм, гм... – ответил Нид. – А почему вы не оповестили о создавшеся ситуации местного психолога или дежурного врача? Такие случаи в их компетенции, сами понимаете.
     – Я же вам объяснил, – удивлённо покосился на него собеседник. – Карен Сорн никогда не дал бы отнестись к себе как к обычному землянину. У него же всё было эффекта ради, всё парадное. Даже авторучки себе он заказывал специальные, причудливые, как детские игрушки: то в форме планетолёта, то в виде старинной винтовки с прикладом, то ещё какие-нибудь. Не мог понять, что это уже совсем баловство, что это смешно, а не стильно. И предприятия свои он обставлял так же: каждый успех, каждый мелкий юбилейчик или новую промышленную линию его сотрудники праздновали, наверное, так, как в старину армии праздновали победы над врагом. В сущности, он был большим ребёнком. Жаль, это проглядели вовремя воспитатели.

Продолжение имеется.

foxy_lj предложила мне выложить это в ЖЖ - вдруг кому понадобится?
Комментарии 
12th-Feb-2007 10:44 am (UTC)
Жить безопасно, да?! :))
Дальше.
12th-Feb-2007 11:13 am (UTC)
Понадобится. Выложи пожалуйста, если не сложно.
Выпуск подгружен %mon%