?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
"Смерть крестьянина", часть первая. 
28th-Jul-2008 09:26 am
редакторская колонка
Тем, кто помнит "О.К." и "Смерть капиталиста", возможно, небезынтересно будет взглянуть на новый рассказ на ту же тему - один из сырых набросков к роману "Честь и право".

Смерть крестьянина


      ‒ Комиссар Сантос, прошу вас.
      Коренастая черноволосая женщина открыла дверь в небольшое промёрзшее помещение. Внутри, на мраморном столе лежало тело, прикрытое простынёй. Сантос подошёл ближе, отвернул ткань простыни, вздрогнул: это впечатление было ему ещё в новинку.
      ‒ Вам дурно, комиссар?
      Лар Сантос возразил жестом отрицания. Достал из планшетки небольшой блокнот с зелёными страницами, карандаш, инструменты; осмотрев тщательно труп, записал в блокноте:
      «Мужчина 32‒35 лет на вид, среднего роста, телосложение гиперстеническое. На левой руке рваный шрам. Убит ударом ножа в грудную клетку, слева, сбоку от соска, разрез 26 мм, следы обильного кровотечения. Предполагаемые причины смерти – обильное внутреннее кровоизлияние, повреждение лёгкого, пневмоторакс.»
      ‒ Распишитесь, ‒ он протянул коренастой женщине блокнот.
      Та нахмурила брови.
      ‒ Вы врач, Сантос?
      ‒ Нет, хотя я немного изучал медицину. А в чём дело?
      ‒ Она ударила прямо в сердце, ‒ сказала та, ‒ и он мгновенно умер. Указанные вами причины смерти не отражают этого факта. Ваш отчёт неправильный, я не подпишу.
      ‒ Вы же врач, ‒ сказал Сантос, ‒ почему бы вам самой не написать свой отчёт?
      ‒ Не хочу мараться в этой грязи. Изнасилование – тягчайшее из преступлений, хуже убийства, на мой взгляд. Тем более это касается изнасилования самого близкого на свете человека, собственной жены. Я вообще не считаю нужным ваше расследование: виновный понёс справедливое наказание, и тому есть с полдесятка свидетелей.
      ‒ А вы не боитесь, Ирина, ‒ спросил Сантос, ‒ что таким образом вы можете воспрепятствовать установлению истины и правосудию?
      ‒ Мне известна истина, ‒ ответила коренастая женщина, ‒ и правосудие уже осуществилось. Ваш долг – подтвердить случившийся факт.
      ‒ Вы хотите учить меня моему долгу? ‒ удивился комиссар.
      ‒ Думаю, вам следует укоротить вашу страсть и научиться ладить с людьми, ‒ сказала Ирина. ‒ Вы ещё очень молоды. Двадцать пять лет ‒ не тот возраст, когда можно легко разобраться в человеческом несчастье, нигде не навредив и не напутав. Это вообще не возраст для власти ‒ четверть века.
      ‒ А сколько лет вам самой? ‒ прищурясь, спросил Сантос.
      Та покачала головой, ответила тоном раздумья:
      ‒ Женщины не стареют, Лар Сантос. Женщина вечно юна. Никогда не задавайте женщине такого вопроса…
      Сантос помолчал.
      ‒ Я буду настаивать на вскрытии тела, ‒ сказал он наконец, ‒ чтобы медицинская причина смерти была точно зафиксирована в следственном протоколе. Причём вскрытие будете осуществлять не вы: вы – лицо пристрастное.
      Он выглянул на улицу, где его ждали трое хмурых парней из дозорного отряда.
      ‒ Отвезите убитого в ближайшую клинику, ‒ распорядился он.

      Обвиняемая в убийстве сидела прямо на маленьком вертящемся табурете, сложив между колен длинные натруженные кисти рук. На лице её читались отчаяние и усталость. Сантос поймал себя на том, что испытывает сейчас к этой женщине искреннее сочувствие.
      Он подвинул стул, сел напротив.
      ‒ Я Лар Сантос, окружной комиссар общественного контроля. Вы хотите мне что-нибудь рассказать?
      Та подняла голову.
      ‒ Зачем это вам? Я уже созналась и арестована. Я готова к суду.
      ‒ Я знаю это, ‒ сказал Сантос, ‒ и хочу, чтобы были соблюдены честь и право. Вина должна быть оценена и всесторонне взвешена, каждый виновный должен получить наказание, соответствующее мере его вины.
      ‒ Моей вине нет меры, ‒ сказала женщина.
      ‒ Почему? Он пытался изнасиловать вас, вы оборонялись. Если в деле не было других обстоятельств, вы можете быть полностью оправданы.
      ‒ Мне нет оправдания. Я убила своего мужа. Убила человека, с которым я десять лет прожила вместе.
      ‒ Вы раскаиваетесь в том, что сделали?
      Она посмотрела на него. В глазах стояли слёзы, сдерживаемые лишь внутренней дисциплиной.
      ‒ Конечно. Я раскаиваюсь. Но какое это имеет значение ‒ сейчас?
      Сантос помолчал.
      ‒ Расскажите, как и почему это произошло.
      Она с готовностью кивнула.
      ‒ В последнее время мой муж начал употреблять алкоголь. У нас вообще-то трудовая коммуна, и с этим у нас всегда было очень строго. Я перестала… подпускать его к себе. От этого он начал злиться, и пил ещё больше. Он стал положительно невыносим временами. Три дня назад, под вечер, он пришёл совершенно пьяный и начал требовать от меня близости. Я отказалась, он принялся скандалить и в конце концов напал на меня, когда я лежала в постели. Я убежала на кухню, он ворвался следом за мной… это было ужасно. Под руку мне попался кухонный нож для хлеба, я выставила его перед собой, и он напоролся на лезвие. Вот и всё. Теперь я убийца.
      Сантос пунктуально записал в зелёный блокнот её показания, передал обвиняемой этот импровизированный протокол.
      ‒ Распишитесь, что всё правильно.
      Она взяла блокнот в правую руку, левой неловко сжала протянутый химический карандаш. Правая рука тряслась ‒ женщина никак не могла поставить роспись. Сантос услужливо подставил свою планшетку, и обвиняемая вывела под протоколом свой аккуратный витиеватый росчерк.
      ‒ Вам плохо? ‒ сочувственно спросил комиссар.
      ‒ Да уж чего хорошего! Видите, правая рука совсем не слушается. Она у меня и так-то слабая с детства, а сейчас вообще ничего держать не хочет. Ну да это ненадолго теперь…
      Сантос усмехнулся, встал со своего стула.
      ‒ Желаю вам здравствовать, ‒ сказал он, сознавая всю важность момента, и медленно направился к дверям.
      Женщина остановила его.
      ‒ Скажите, ‒ спросила она, ‒ а расстрел – это быстро?
      Он остановился.
      ‒ Понятия не имею. В жизни никого не расстреливал. А что?
      ‒ Я просто боюсь. Как это случается? Не знаю, смогу ли я держаться, как подобает женщине.
      ‒ Вам незачем об этом думать, ‒ сказал комиссар, подарив обвиняемой ещё одну жёсткую усмешку, ‒ и я бы на вашем месте боялся совсем не этого. Подумайте лучше, не хотите ли вы мне ещё что-нибудь рассказать?
      Женщина задумалась. Потом отрицательно покачала головой.
      ‒ Я сказала вам всё.
      ‒ Ну, дело ваше, ‒ согласился Лар Сантос и вышел.

      Соседка обвиняемой, Гелена Хир, приняла комиссара вежливо, хотя и без лишнего радушия.
      ‒ Мы всей коммуной будем требовать её оправдания, ‒ сказала она, ‒ и мы добьёмся справедливости. Её муж был просто зверем, и мы не дадим применить к ней ваш ужасный закон.
      ‒ Ей ничего не угрожает, ‒ согласился Сантос, ‒ она невиновна. Это я уже установил.
      Гелена Хир расцвела.
      ‒ Вы молодец. А мне говорили, что вы ретивый сухарь, помешанный на справедливом возмездии.
      ‒ Я считаю необходимым справедливое возмездие, ‒ Сантос склонил голову.
      ‒ Ну так в этом случае оно уже настигло подлеца. Дело гнусное, и я рада, честно говоря, что оно так кончилось. Этот изверг, ‒ она понизила голос, ‒ доводил её каждый вечер. Он где-то доставал алкоголь и напивался до совершенно скотского состояния. А потом орал на неё. Даже бил, кажется. Случалось, мы не могли заснуть из-за их криков.
      ‒ Почему вы не обратились в общественный контроль?
      ‒ Мы сами пытались урезонить его, но он нас не слушал. Наоборот, он становился всё более грубым и с нами. Он буквально терроризировал всю коммуну, ‒ Гелена Хир помрачнела лицом, и, словно в ответ на её хмурость, солнечный свет в окошке померк. Дом наполнило низкое, почти бесшумное дребезжание. Лар Сантос выглянул в окно ‒ по улице медленно прополз мимо самого домика допотопный трактор-тягач, стрелявший выхлопами спиртомасляной смеси из длинной трубы над кабиной.
      ‒ Дружок его поехал, Моуриц. ‒ Гелена Хир, поднявшись, тоже выглянула в окно. ‒ Они вместе работали на плантациях нашего дендрария. Видать, выгоняют спирт прямо из топлива на какой-нибудь делянке. Было бы разумно, чтобы общественный контроль принял к ним какие-нибудь профилактические меры.
      ‒ Профилактические меры здесь принять придётся, ‒ согласился Лар Сантос. ‒ Но вернёмся к нашему делу. Вы утверждаете, что убитый постоянно бил свою жену и громко скандалил с ней?
      ‒ В последнее время – почти каждую ночь.
      ‒ Вы сами это видели, или хотя бы слышали?
      ‒ Да, конечно, ‒ Гелена Хир вновь села на небольшой диванчик. ‒ Я же говорю, моя семья не могла заснуть по ночам из-за этих скандалов. Кгода муж и дети вернутся с поля, они могут рассказать вам то же самое.
      ‒ Не стоит пока, мне достаточно вашего свидетельства. А как другие обитатели коммуны реагировали на аморальное поведение потерпевшего?
      ‒ Не потерпевшего, ‒ строго сказала Гелена Хир, ‒ а преступника.
      ‒ Вы уже третий человек, считающий моё расследование ненужным, ‒ задумчиво произнёс Лар Сантос, ‒ и это кажется мне странным обстоятельством.
      ‒ Не пора ли вам прислушаться к голосу народа? У нас демократическая власть.
      ‒ Демократическая власть считает необходимым наличие общественных контрольных комиссий. Она наделила меня полномочиями для расследования, и я его произвожу. Если вы не согласны с этим, вы можете обратиться в региональный контроль чести и права. А пока, прошу вас, подпишите ваши показания.
      Комиссар протянул Гелене Хир свой блокнот с зелёными страницами. Женщина внимательно прочла, расписалась внизу.
      ‒ Надеюсь, этих показаний будет достаточно, чтобы установить истину и оправдать бедняжку, ‒ сказала она, пождав губы.
      ‒ Этих – явно недостаточно, но в совокупности с другими полученными мной данными я склонен считать её невиновной в убийстве, ‒ согласился Сантос. ‒ И я приму все меры, чтобы доказать это.
      ‒ Вы гораздо добрее, чем хотите казаться. Не желаете ли воды со льдом?
      ‒ Не откажусь. На улице ужасная жара и пыль, я не привык к нынешнему климату приволжских степей. На моей родине куда влажнее и, как ни странно, куда прохладнее. Кстати, у вас здесь довольно приятный холодок. Дом оборудован центральным кондиционером?
      ‒ Конечно, как и все дома в коммуне. Пыль мешает даже по ночам, а учитывая, что она может быть опасной, мы летом закрываем окна почти в любую погоду.
      Сантос взял из рук хозяйки дома стакан воды со льдом, но пить не стал ‒ отставил в сторонку.
      ‒ Извините, ‒ сказал он, ‒ мне пора.
      Он вышел в жаркое марево и направился туда, где отчётливо грохотал в выгоревшей пыльной синеве удалявшийся от посёлка трактор.
      ‒ Мне почти всё ясно, ‒ сказал он сам себе вполголоса. ‒ Теперь мне предстоит ответить только на два важных вопроса: кто убил и почему?

      Моуриц, седеющий грузный мужчина в перепачканной маслом одежде, по старинному обычаю подал руку комиссару.
      ‒ Здоров, молодой человек, ‒ сказал он настороженно и вместе с тем уважительно. ‒ Ты из каких краёв будешь? По виду у нас такие и не живут вроде бы.
      ‒ Я из индейцев кечуа буду, ‒ в тон ему ответил комиссар.
      ‒ Эге, ‒ кивнул Моуриц, ‒ краснокожий, значит.
      ‒ Наполовину, ‒ важно кивнул Лар Сантос.
      ‒ А обещали вроде, что женщину этим делом заниматься пришлют. Как тебя-то приехать угораздило?
      ‒ Как бы этим делом стала заниматься женщина, ‒ возразил Сантос, ‒ если я здесь общественный комиссар?
      ‒ Ну, садись тогда. Потолкуем.
      Они присели на подножку трактора, и Лар Сантос достал из кармана флягу концентрированного сока. Моуриц степенно развёл сок водой в кружке, отхлебнул, вернул флягу владельцу.
      ‒ Хороший сок, вкусный, ‒ сказал он.
      Помолчали.
      ‒ Ну давай, спрашивай, ‒ сказал Моуриц через несколько минут.
      ‒ Правда, что покойный спиртом пробавлялся?
      ‒ Почём мне знать? Чужая семья – потёмки. У нас тут в чужие дела лезть не принято. Наша забота простая: молчи, служи да себя блюди. Что я знаю-то, кроме этого трактора? Хорошо бы в своей семье успевать разобраться, а тут ещё и за чужими делами услеживать…
      ‒ Большая у вас семья?
      ‒ Четверо детишек. Дочка старшая уже взрослая. И ещё родственники есть.
      Помолчали ещё. Моуриц показал фотокарточку, где его семья представлена была в полном сборе. Семья и в самом деле была немаленькая: кроме жены и детей, с Моурицем жили его тёща и племянница тёщи со своими детьми.
      ‒ С обвиняемой вы не знакомы? ‒ спросил Сантос.
      Моуриц покачал головой.
      ‒ Чего б я стал с чужой женой знакомиться? У нас тут нравы строгие на этот счёт: не твоё ‒ не суйся.
      ‒ А хоть знаете, где она работает?
      ‒ В клубе коммуны, дизайнером. Там и спрашивай.
      Помолчали ещё. Наконец. Моуриц встал, разогнул спину и полез в кабину трактора. Трактор задёргался и загрохотал.
      ‒ Сильно ревёт? ‒ спросил Лар Сантос сочувственно. - Работать мешает?
      Моуриц жестом показал, что не слышит. Комиссар махнул ему рукой и направился назад, в посёлок.

(Продолжение следует.)
Комментарии 
28th-Jul-2008 05:12 am (UTC)
В последнем предложении - "кивнул ему рукой". Может, "махнул"?
28th-Jul-2008 05:35 am (UTC)
Забавная вышла опечатка :). На самом деле, в ODT файле было "кивнул ему, махнул рукой..." - видимо, при построчном копировании до запятой съелось лишнее слово - такое бывает с моей клавиатурой из-за западения клавиш в нижнем ряду.

Но вышло мощно, согласен. Известно было, что Лар Сантос индеец-полукровка, но что папа у него может быть джед-джедак - мне в голову ещё не приходило :).
28th-Jul-2008 06:11 am (UTC)
Теща и другие монстры.
Прочла на второй раз - прониклась: на одного тракториста с комфортом уселись жена, четверо детей, теща и племянница тещи со своим выводком. Итого три бабы и невесть сколько мелких... Блин, тут недолго махнуть от них на тракторе нафиг, куда глаза глядят!
28th-Jul-2008 06:23 am (UTC)
Может, ему тёща блины печёт... Это ж не от количества зависит обычно, а от отношения.

Но вообще-то в русских, например, деревнях велось издревле: главному работнику - худший кусок. Причём это не зависело ни от пола, ни от возраста; обычно в каждой семье эту роль выполнял старший сын, реже - муж, в последнюю очередь - невестка одного из младших сыновей. Тема деревенского быта и деревенской морали для меня вообще одна из самых сложных в литературе. Я до неё ещё не дозрел. А пока что начну писать третью часть трилогии - "Смерть рабочего". (Хотел написать давно обещанную сказочку "Козёл Козлович и ленивая Коза", но как-то вместо этого тянет на детективы.)
28th-Jul-2008 06:52 am (UTC)
"КК и лК" - это детективная сказочка :)
Что касается самого рассказа: мне показалось, что итог второго разговора героя с мужчинами как-то не до конца психологически доведен, что ли. Отношение к герою они изменили, когда убедились, что он по их бабам шастает, но дальнейшие их действия (точнее, бездействие) все равно непонятны. Или разговор так и остался бессмысленным?
(Наверно, этот коммент надо было к 3-й части привесить).
28th-Jul-2008 06:54 am (UTC)
В смысле, НЕ шастает :)
28th-Jul-2008 07:28 am (UTC)
Я тут в сложном положении: с одной стороны, для меня разговор кончился логично (в смысле, комиссар хотел знать, какие пиндосские ценности удерживают на плаву это новообразование, и узнал); а с другой стороны, моя логика не должна быть образцом для читателя. Я чуть-чуть поправил текст соответствующего фрагмента, но боюсь, что лучше в целом не стало. Посмотрю и подумаю, что можно сделать ещё.

А бездействие мужичков тут естественное. Что они могут сделать? Убить заезжего комиссара - номер не выйдет, вождь краснорожих шастает по селу в сопровождении стрелков 42-го истребительного отряда ДС. Наоборот, пойти и устроить в коммуне генеральную чистку - на то, чтобы это созрело, нужно время, потому что низы традиционно не хотят, а верхи не могут. Это хорошо смотрелось бы в рамках большой вещи, но в рассказе, сокращённом для ЖЖ, я даже не знаю, как это вписать. Вот разговор и кончился пшиком - Сантос заронил в социальный навоз требуемое семя сомнений, а уж всходы из него выпадают пока что за рамки...
28th-Jul-2008 07:49 am (UTC)
В масштабе более широкого замысла всё логично, тут спору нет...
28th-Jul-2008 06:23 am (UTC)
хороший рассказ
Выпуск подгружен %mon%