?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
"Смерть крестьянина", часть третья. 
28th-Jul-2008 09:55 am
редакторская колонка

      Комиссар вновь шагал по раскалённому, пыльному просёлку в поля. По сторонам от дороги шуршало в высокой траве, но Лар Сантос не придавал этому значения. Он раздумывал над сказанным.
      Итак, имелся почти изолированный от большого мира населённый пункт ‒ идеальное, если верить мировой литературе, место для тёмных страстей и тайных желаний. Женщины здесь явно находились в преимущественном положении перед мужчинами: пока мужчины крестьянствовали в поле, их подруги дни напролёт читали Гумилёва и рисовали фантастические наброски в просторных помещениях сельского клуба. Матриархальный культ? Странно было бы встретиться с таким явлением. Хотя вряд ли ‒ другая культура, другой стиль жизни, не слышно истерических призывов «Назад к природе!», столь характерных для современной философии матриархата. Руководитель коммуны, старшие бригадиры, старший по хозяйству ‒ все мужчины. Значит, исключается и приступ политического мужененавистничества. Распределение обязанностей несправедливое, конечно, но эта несправедливость, если можно так выразиться, бытовая, повседневная. Никто и ничто не удерживает здешнего мужчину в таком положении ‒ кроме добровольного согласия и, очевидно, чувства долга. Но ведь это значит, что мужчина получает что-то взамен? Нелепо ведь было бы предполагать, что за работу и послушание женщина расплачивается с мужем исключительно детьми и любовными ласками? Тактика подруг Лисистраты в современном обществе лишена перспективы, обречена на провал точно так же, как и глупые милитаристические устремления их недалёких мужей-афинян… Тогда чем же здесь, в коммуне, женщины благодарят мужчин за их заботу и за их самоотверженный труд? И не было ли связано убийство с тем, что покойник случайно посягнул на эту ценность?
      «Мы все здесь преступницы», сказала жена убитого. Невинная жертва обстоятельств и одновременно ‒ соучастница чудовищного заговора умолчания. Каким бы важным ни было благо, даруемое здесь женщинами ‒ оно, по всей видимости, ложное. Истинные ценности для своей защиты могут иногда потребовать крови, но уже не имеют права называться истинными, если их защищают с помощью несправедливости и лжи.
      Следовало поговорить с работавшими в поле мужчинами, хоть комиссар и не очень-то верил в успех подобных разговоров.
      Они сами вышли навстречу ему. Лица хмурые, у некоторых ‒ разные тяжёлые предметы на длинных черенках.
      ‒ Уезжай отсюда, комиссар, подобру-поздорову. Мы твоей крови не хотим.
      ‒ А я вашей начинаю хотеть! Препятствуете осуществлению закона, и при этом имеете наглость называть себя гражданами объединённой Земли?! Стыдитесь ‒ вы хуже пеонов, вы прирождённые рабы и нахлебники! А ну, бросайте свои грабли, да поживее!
      ‒ Ну, комиссар, ты сам хотел! ‒ Мужчины, сомкнувшись плечом к плечу, придвинулись.
      Шуршание в траве позади Лара Сантоса смолкло; раздался зловещий лязг затворов нарезных карабинов. Позади комиссара выросли четыре стрелка дозора, целившихся в толпу.
      ‒ Второе убийство здесь вам с рук не сойдёт. Прикроем всю коммуну, а вас разгоним по таким территориям, что не видать вам ни сала, ни хлеба с молоком. Все назад!
      Толпа зашумела.
      ‒ Тихо! ‒ прикрикнул Сантос. ‒ Я здесь не для того, чтобы вам жизнь портить. Вы её, гляжу, сами себе изгадили так, что дальше некуда. Мне потолковать с вами надо, я не права тут качать приехал.
      ‒ Ну, давай потолкуем, ‒ сказал подошедший Моуриц.
      Стрелки опустили карабины к ноге.
      ‒ Эй, комиссар, ‒ крикнули из толпы, ‒ а ты не большевик, случаем?
      Лар Сантос отмахнулся.
      ‒ Не большевик. Большевики почти пятьсот лет как все повымерли. Одно жаль, ‒ он повысил голос, ‒ видать, пока жили, не всю сволочь куркульскую истребить успели! А теперь заткнись там и слушай меня!
      Приведя таким образом толпу к порядку, он внятно и подробно изложил ей то же самое, что часом раньше говорил обвиняемой: о том, что коммуна будет закрыта, если только ему, окружному комиссару общественного контроля Лару Сантосу, не удастся погасить тлеющий здесь очаг разнообразного социального зла.
      ‒ Он дело говорит, мужики, ‒ подытожил Моуриц. ‒ Он парень дельный.
      ‒ Был бы дельный ‒ не лез бы не в своё дело, ‒ зло сказали из толпы.
      ‒ А ты себе уже сам хлеба с мясом вырастил, или ихний жрёшь по полгода? ‒ ответил на это Моуриц. ‒ Тут закон простой: чей ты хлеб жрёшь, на того ты и пашешь. Всё правильно?
      ‒ У них хлеб общественный, ‒ не сдавался умник из толпы, ‒ вот пусть нас и кормят. Мы им что, не общество? А в наши дела нос совать нечего: мой дом ‒ моя крепость, мы свободная коммуна свободных фермеров.
      ‒ А ну, заткнись-ка там, сопля, ‒ прикрикнули на самодеятельного агитатора. Судя по всему, его иждивенческие настроения разделяли немногие.
      Подумать только, мелькнуло в голове у Лара Сантоса, ведь номинально все они ‒ наши сограждане. Вот так всегда: перевернёшь статую ‒ во влажной земле под постаментом обязательно ползают черви. Упадёт человек в грязь, случайно или по недомыслию ‒ и тотчас полезут из-под него пережитки бронзового века. А ведь в нынешних условиях это легко может стать опасным. Армии нет, государства как такового ‒ тоже нет, служба безопасности ‒ запрещена законами, ближайший аналог полиции здесь ‒ он сам, двадцатипятилетний комиссар Лар Сантос, историк по образованию. Начни язвы иждивенчества и гнусных настроений жрать общество в одном месте ‒ и нераспознанная гангрена легко может перекинуться на другие районы, может охватить весь организм человечества, не оправившийся ещё от чудовищных бедствий трёх прошедших сотен лет…
      Моуриц поднял руку.
      ‒ Давайте поможем этому парню. Неужели самим не противно жить в такой вони?
      ‒ Он чужак, ‒ ответили Моурицу, ‒ а мы привыкли разбираться сами.
      ‒ Доразбирались уже. Пусть теперь он попробует.
      ‒ Мы наших женщин в обиду не даём, ‒ сказал седой, широкоплечий фермер, опиравшийся на мотыгу.
      ‒ А почему вы думаете, что их хотят обидеть? ‒ быстро спросил Сантос.
      ‒ Грязь, павшая на одну из них, может запятнать и всех остальных. А чистота наших семейных уз для нас ‒ это главное. Мы уверены в наших жёнах, в отличие от вертихвосток из вашего большого мира. Здесь все на виду, здесь нет места разврату. Каждый из нас знает, что он ‒ муж своей жены, отец своих детей.
      У Лара Сантоса мелькнула неприятная догадка.
      ‒ Вы не допускаете мысли, что ваши жёны могут обманывать вас, вступив в сговор друг с другом.
      Толпа заревела от возмущения.
      ‒ Это невозможно, ‒ сказал Моуриц, когда шум немного поутих. ‒ Мы тут друг у друга все на виду. Украдёшь у кого-нибудь ‒ украдут у тебя. Если даже мы подозреваем кого-то, ему в коммуне не место.
      ‒ А женщин вы тоже можете заподозрить в неверности и изгнать?
      ‒ Женщин – тем более, ‒ сказал Моуриц. ‒ Устав коммуны такой: женщина, пойманная на неверности, не имеет больше права рассчитывать на мужа. Она должна трудиться в поле сама, или же уехать.
      ‒ И много таких у вас было?
      ‒ Трое за десять лет. Двое сразу уехали, а одна с полгода работала в поле, а в страду спеклась: забрала дочь и собиралась тоже уехать, да умерла, бедняжка, от гнойного менингита.
      ‒ А можно тогда задать такой вопрос: вы как-то контролируете, чем ваши жёны занимаются, пока вы в поле?
      ‒ В посёлке тоже работают посменно. Все знают правила: мужчина в чужой дом в отсутствие хозяина не заходит и даже не стучится, в клуб ходить ‒ только с благоверной и с детишками, от заката до рассвета тоже надо баиньки, а не по улице шляться. А если кто чужой появился – за ним половина народа следит, чтоб не шастал, куда не надо. Тебя, думаешь, бить за что собирались? Ходишь со своим расследованием без спросу, к женщинам суёшься. А мужик ты видный, молодой, внешности необычной, опять же руки барские, нашим не чета. Мало ли что там у тебя на уме: нравы-то у вас у современных, о-го-го какие!
      ‒ А я думал, вы просто не хотите, чтобы я вёл следствие, ‒ смутившись, сказал Лар Сантос.
      ‒ Да кому оно нужно, твоё следствие! ‒ сказал опиравшийся на мотыгу мужчина. ‒ И так понятно всем, в чём дело: покойник застукал жену за блудом, и та его прирезала.
      ‒ Его жена не могла совершить убийство, ‒ возразил комиссар, ‒ это полностью доказано.
      ‒ Ну не жену, ‒ добродушно согласился мужчина с мотыгой. ‒ Дела-то это не меняет… И вовсе нечего из-за такого случая наводить грязь на всех остальных женщин в нашем посёлке!
      ‒ Значит, ‒ сказал Сантос, ‒ для вас самое главное – чистота?
      ‒ Да, чистыми быть надо! А что, непохоже? ‒ спросил Моуриц.
      ‒ Нет, непохоже. У вас тут трактор смердит и человека убили, ‒ резко вскинув голову, комиссар посмотрел ему глаза в глаза. ‒ Это что угодно, но чистота тут и рядом не ночевала. Ну ничего, вы не беспокойтесь, раз вы тут такие чистюли, я сам за вами выгребу… Нам, землянам, не привыкать!

      Вновь оказался в клубе Сантос только под вечер. Уже смеркалось. В клубе было темно, лишь фойе освещали яркие натриевые лампы.
      ‒ Ваши кружки не работают сегодня? ‒ спросил он у Тани Цой.
      ‒ Все травмированы убийством и последующими событиями, ‒ уклончиво ответила женщина. ‒ Думаю, я скоро закрою клуб.
      ‒ Мы с вами днём говорили о Гумилёве. Скажите, ‒ попросил Лар Сантос, ‒ как именно «Сон Адама» помогает вам трудиться и верить?
      Таня закрыла глаза, процитировала по памяти:
            Обитель труда и болезней... Но здесь
            Впервые постиг он с подругой единство.
            Подруге — блаженство и боль материнства,
            И заступ — ему, чтобы вскапывать весь.

      ‒ Разве это не прекрасные слова? ‒ спросила она. ‒ В них весь смысл человеческой жизни. Древний поэт прекрасно понял всё противоречие натуры, мужской и женской. Мужчина всегда и везде труженик, в то время как женщина ‒ либо погруженная в блаженство, либо кричащая от боли мать. Это истина, забыв которую, мы утопаем в несбыточных прожектах. Все готовы искать счастье, все ищут его в чём-то всё более сложном. А у нас и без того слишком мало времени. И слишком мало умения, чтобы кого-то успеть осчастливить, пока…
      ‒ Пока что? ‒ переспросил комиссар.
      ‒ Пока мы ещё живы, ‒ улыбнулась ему заведующая клубом.
      ‒ Но стоит ли такое счастье человеческой смерти?
      ‒ Да, любое счастье стоит смерти, и иногда даже не одной, ‒ безмятежно согласилась Таня Цой. ‒ Но постойте, вы ведь говорите о чём-то конкретном?
      ‒ Я считаю, что ваша коммуна укрывает убийцу. Ведь я знаю, что жена убитого не нанесла удар, хотя и не уверен до конца, что она совсем невиновна в случившемся. Очевидно, покойный узнал какой-то секрет, угрожавший счастью всей вашей общины. И община, преимущественно женская её часть, по-прежнему защищает этот секрет, защищает так сильно, что готова пожертвовать жизнью одного человека, судьбами как минимум двух других и элементарной человеческой честью всех остальных, кто причастен к этой авантюре. Не откроете ли вы мне, что именно за тайну вы так защищаете?
      Таня прикусила нижнюю губу большими острыми зубами. Потом отрицательно кивнула.
      ‒ Нет. Я не раскрою этого. И с чего вы решили, что я знаю?
      ‒ Просто предполагаю, что это так. У меня есть некоторые основания предполагать, что убийство либо случилось в клубе во время занятия одного из ваших кружков, либо как минимум было с этим связано. Хотя насчёт вас я уверен не полностью. Вот ваш поселковый врач у меня на подозрении, и с ней я буду беседовать более чем жёстко. Быть может, она просветит меня на этот счёт, не щадя ни своих товарок, ни сомнительных моральных принципов вашей коммуны.
      Заведующая встряхнула головой:
      ‒ А по какому, собственно, праву вы будете…
      ‒ По праву сотрудника общественного контроля, избранного волеизъявлением человечества Земли представлять здесь его закон.
      ‒ Вы и земное человечество ‒ всё-таки разные вещи.
      ‒ Ошибаетесь. Я и есть земное человечество, ‒ сказал Лар Сантос.
      ‒ А почему вы считаете, что Ирина будет с вами говорить?
      ‒ Я обвиню её в организации убийства, ‒ объяснил комиссар. ‒ У меня есть основания это сделать. Ну, а дальше ‒ одно из двух: либо она так предана своим подругам и вашим моральным ценностям, что возьмёт всю вину на себя, как уговаривала это сделать жену потерпевшего, с той только разницей, что у неё не найдётся ни единого смягчающего обстоятельства, и ей придётся немного постоять перед дюжиной карабинеров; либо же она будет выкручиваться, и тогда она, без сомнения, порасскажет немало интересного о подробностях вашего здешнего житья-бытья. Я, без сомнения, доведу эти подробности до сведения всего земного сообщества, не исключая ваших мужей и детей, и тогда уже у нас будет возможность неторопливо решить вопрос о мере вины каждого из вас…
      ‒ Ни слова больше! ‒ вскричала Таня Цой. ‒ Вы готовы разрушить семьи, погубить браки, подорвать доверие детей к родителям ‒ и всё из-за вашего извращённого стремления к справедливости?! Вы дикарь, чудовище! И вы смеете ещё говорить, что вы защищаете закон?!
      ‒ Не быть крепким отношениям, основанным на лжи и насилии, ‒ вздохнул Лар Сантос. ‒ Это как раз закон ‒ объективный закон исторического развития. Ваша ложь уже сказалась, первая кровь пролита, и не следует думать, что за ней не потянется целая цепь чудовищных преступлений. Кто-то заподозрит истину об убийстве, кто-то из убийц решит убить вновь, чтобы скрыть истину. Кто-то возмутится самим фактом происходящего, у возмущённого найдутся сторонники, и вам опять придётся прибегнуть к насилию, чтобы остановить неподчинение. Результат в любом случае один ‒ болезненный и кровавый распад всего, что вам дорого. Это даже если не учитывать, что человечество не будет мириться с гниющей на его теле кровоточащей язвой…
      ‒ Что же тогда делать? Рассказать правду ‒ клянусь вам, она такая страшная, что вызовет катастрофу. Ждать, что всё забудется, по вашим словам, тоже бессмысленно, даже если вы и согласитесь не преследовать нас! Убить вас… это бессмысленно, это был бы уже прямой мятеж, земное сообщество нам этого не простит. Что остаётся тогда? Массовое самоубийство?! Жить нам всем после этого точно будет незачем: продолжать нашу жизнь, как прежде, мы не сможем, а по-другому не умеем.
      ‒ Научитесь, ‒ успокаивающе сказал комиссар.
      ‒ Нет, это невозможно! ‒ вскричала Таня Цой. ‒ Думайте сами: мужчина по своей природной натуре ‒ убийца и скот! Ведь это мужчины довели Землю до её теперешнего состояния! Женщина ‒ клуша, наседка, способная только рожать и нянчить своих птенцов, и она немногим лучше мужчины. Если рухнет наша мораль, строгая мораль последних дней человечества ‒ что останется у нас всех, где искать покой?! Мы превратимся в стадо опустившихся зверей, хуже того – в роботов на службе у вашего так называемого объединённого человечества! Вы ‒ носители пустого бессмысленного социального прожекта, воспитатели породистых самок и полных самомнения юнцов, которые до седых волос так никогда и не повзрослеют! С вами человечество никогда, никогда не придёт к покаянию!
      ‒ Если хотите покаяния ‒ покайтесь для начала в убийстве, ‒ посоветовал Лар Сантос. ‒ Это преступление считалось тягчайшим во все времена.
      ‒ О, нет, в этом я не виновата! Но если уж вы хотите утопить нас в грязи, тогда слушайте. Я расскажу вам, что произошло, и пусть все слёзы наших женщин, которым вы разобьёте семью и любовь, утопят вас вместе с вашими принципами справедливости.

      Теперь на вертящемся табурете против Лара Сантоса сидела Ирина, поселковый врач. Руки её были в лёгких наручниках с губчатыми прокладками. За спиной у Лара Сантоса снова маячил стрелок.
      ‒ Вам есть что добавить к рассказу Тани Цой? ‒ вежливо спросил комиссар.
      ‒ Нет, нечего. Всё так и было.
      ‒ Но зачем было убивать? Ведь если вы его связали и повалили, у вас было время хладнокровно обдумать, что делать дальше…
      ‒ А что прикажете делать? ‒ холодно отозвалась коренастая Ирина. ‒ Он мог и проболтаться другим мужикам. А мог просто начать нас шантажировать.
      ‒ Но ведь то, что вы делали, вовсе не преступление, даже не проступок. Вы могли бы обратить всё в шутку, сказать ему, что у вас небольшой праздник по какому-нибудь поводу. То, чем вы занимались, составляло ещё совсем недавно существенную часть досуга для многих людей во всём мире.
      ‒ У нас другая мораль!
      ‒ Но вы своими действиями сами уже смягчили строгость ваших моральных норм, ‒ пожал плечами Лар Сантос. ‒ Отчего бы вам не признать этот факт? Что такого предосудительного было в том, что семеро взрослых женщин, собравшись вместе, в поздний час пили в клубе виноградное вино и смотрели стереофильм эротического содержания? Почему бы и вашим супругам не присоединиться к вам раз-другой? Это бы наверняка доставило им определённое удовольствие…
      ‒ В том-то и дело, ‒ сказала Ирина. ‒ Мы здесь живём не ради удовольствия, а ради искупления. Вся беда в том, что у женщин другая физиология. Они не могут выносить повседневной аскезы, женщинам с чисто физиологической точки зрения противопоказан изнурительный труд. К тому же, нам нужны нежность, чувственность, а разве мы могли бы дождаться её от наших мужей? Они целый день пропадают в поле или возятся с железками. Душа их грубеет, не зная досуга.
      ‒ Отчего же вы отказали им в досуге?
      ‒ А вы не понимаете? Дай вам волю в досуге, и вы проводили бы его только в путешествиях, за спортивными играми или за бутылкой вина. В вас играет зверство, ваши примитивные инстинкты всегда требуют крови ‒ той крови, в которой вы уже затопили Землю несколько столетий назад. И женщины тоже виноваты в этом ‒ в том, что позволили вам, тогдашним, заниматься тем, что нравится вам. Но мы не позволяем. Мы растим детей, блюдём семью, содержим себя в чистоте, а свои дома ‒ в изяществе, и мы не допускаем в своём окружении грубости и грязи. Разве мы виноваты в том, что мы слишком хрупки и слабы, что такая жизнь не для нас? Ведь мы и в самом деле не делали ничего предосудительного. Нам просто хотелось отдыха.
      ‒ И вы ради того, чтобы держать втайне способы вашего досуга, убили человека?
      ‒ Мы обязаны держать наши слабости подальше от мужчин. Иначе они не преминут ими воспользоваться. Или завести собственные слабости: не знаю, что уж может оказаться хуже.
      Лар Сантос встал.
      ‒ Я готов предъявить лично вам официальное обвинение в убийстве. Но и вашу коммуну я тоже в покое не оставлю. Такие места оскверняют Землю, они не должны существовать.
      ‒ Решать, что должно существовать, а что не должно ‒ это так по-мужски, ‒ усмехнулась Ирина одними уголками губ.
      ‒ Разумеется. Я же мужчина. Дозорный, уведите её!

      Лар Сантос сидел на диванчике в смотровом вагоне огромного поезда. Напротив него примостилась на краешке дивана высокая, худая девушка-подросток с живыми карими глазами. Она нервно мяла в руках белый окаймлённый платочек.
      ‒ Ненавижу их всех, ‒ быстро, полушёпотом говорила она. ‒ Маму ненавижу. Таню Цой ненавижу. Воспитательницу нашу ненавижу, и папу я тоже… не очень я его любила. Они все лгут. Работают, делают вид, что они порядочные. А на самом деле они все лгут. Они говорят, что мы уже все мёртвые.
      ‒ Что за ерунда, Ксана! ‒ отмахивался Лар Сантос.
      ‒ Говорят, все люди умерли, а вся эта объединённая Земля ‒ это просто гальванизированный труп, ‒ шептала девушка, не обращая почти никакого внимания на собеседника. ‒ Что у нас жизни были последние крохи, что время искупать грехи. А я не хочу ничего искупать. Мне интересно, что дальше будет. А вам ведь тоже интересно, что дальше будет?
      ‒ Ещё как интересно! ‒ признался Сантос. ‒ Я же историк.
      ‒ Нет, это не то. Историки, они прошлое изучают, как всё раньше было. А я не хочу, чтобы как раньше. Раньше людям тоже плохо было, правда? Иначе разве они дошли бы до такого, разве стали бы друг на друга атомные бомбы кидать! Верно ведь? Это всегда так говорят, что раньше было хорошо, и мне так говорили. А вышло всё вон как плохо. А теперь опять все хотят искупать, что было, а жить никто не хочет, а это неправильно. Я работать хочу! А вы говорите ‒ историк!
      ‒ Нет, Ксана, ты неправа, ‒ покачал головой общественный комиссар. ‒ Мы, историки, хотим знать, как всё было раньше, это правда. Но история-то пишется и по сей день. Вот мы и учимся писать её заново ‒ правильно и без ошибок. Так что, изучая прошлое, мы и будущее наше изучаем, и помогаем ему, чтобы не было ничего такого, что раньше было и было плохим. Понимаешь меня?
      ‒ Понимаю. Вы хотите предупредить людей об ошибках, которые уже сделали другие люди. Поэтому вы и копаетесь в разном старом хламе. Я верно поняла?
      ‒ Вот теперь ты всё верно поняла, Ксана, ‒ сказал ей Лар Сантос.
Комментарии 
28th-Jul-2008 07:40 am (UTC)
"лишена на провал" - видимо опять слова выпали
28th-Jul-2008 08:05 am (UTC)
Да, ровно на том же - слово до запятой и после запятой. Спасибо, исправил.
28th-Jul-2008 01:26 pm (UTC)
Прочел все три части, понравилось. Можно полюбопытствовать, что это за мир, в котором происходят события рассказа? Есть ли его описания в электронной форме?
28th-Jul-2008 02:36 pm (UTC)
"Рубеж Грядущего". Материалов по этому миру мало (напылёжники вряд ли что-то скажут даже опытному глазу), но сюжетно мир был организован так, чтобы все серии новелл по нему - "Рубеж Грядущего", "Общественная комиссия" и "Дозорная Служба" - могли рассматриваться как "приквел" к "Туманности Андромеды" Ефремова, происходящий за полторы тысячи лет до времени действия романа.

Я стремился показать одно из важнейших диалектических противоречий, возникающих в деле создания новых общественных формаций: с одной стороны, высокоорганизованное общество не может позволить себе ради собственной безопасности содержать хорошо вооружённый аппарат угнетения (т.е. государство в классическом смысле слова), а с другой - недопустима и анархия, отсутствие социальной ответственности, в том числе и в особенности - за преступления против личности и общества. Я не согласен с утверждениями, что человек-де по природе хорош и добр изначально, надо только поместить его в соответствующие условия, чтобы он раскрылся и расцвёл в полной мере, занявшись самовоспитанием и самодисциплиной. Всё это - дисциплина, руководство, воспитание и пр. - суть процессы общественные, коллективные, и для их реализации у общества должны быть соответствующие инструменты. Новеллы посвящены были поиску таких инструментов.

Кроме новелл, по мотивам романов Ефремова я ставил три полномасштабных сюжета: "Технология Чести", "Столетие Тени", "Зеркало Правды".
20th-Aug-2008 06:42 pm (UTC)
Я извиняюсь, но как детектив - очень слабо, на мой взгляд. Социально-психологические темы интересные, но за версту несет нео-большевизмом (догадка мужиков про комиссара правильна, и ваше упоминание Ефремова, как главного вдохновителя, это подтверждает) и мизогинизмом. Очень анти-женская вещица, если задуматься. И единичный пример Ксаны выглядит как исключение из общего правила.
30th-Dec-2008 10:36 am (UTC)
Не антиженская, а антиблядская. Блядями и мужики бывают. А Ксана и есть исключение: она не блядь, она хочет жить, а не каяться, при том, что, совершив ошибку, не каяться надо, а исправлять ее. Община - банда скотов, и ее надо разгонять, если потребуется - силой.
Другой вопрос - что делать с теми, кто напрямую в убийстве не замешан (значит - под расстрел не пойдет), а блядскими манерами овладел в полной мере... Они ведь опасны и в любом другом сообществе... но не стрелять же.
Выпуск подгружен %mon%