?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
"Тропы Тьмы" 
26th-Jan-2009 11:41 am
редакторская колонка

5. Куркули.


      Того, что произошло в следующие три-четыре часа, Керн не мог себе представить ни при каких обстоятельствах.
      В коммуне царила паника. Члены администрации отчаянно метались туда-сюда между конюшнями, складами, административным корпусом. Товарищ Олег, подозвав к себе Керна, вручил ему бразды командования и велел немедленно проверить расположение огневых точек по наружному периметру. Пока Керн занимался этой бессмысленной и неблагодарной работой, вдруг как-то само собой обнаружилось, что всё руководство коммуны укатило куда-то к чертям свинячьим, оставив по себе на подворье апрельскую грязь и прихватив взамен все запасы продовольствия из административной столовой.
      На столе у товарища Кристаллова лежал тетрадный лист с большой расплывшейся печатью. На листе было сказано, что военинструктор товарищ Керн остаётся временно исполняющим обязанности коменданта вплоть до окончания критической ситуации. В помощь Керну оставлены были шесть стрелков дозора, четверо из которых тоже незаметно дезертировали.
      Осмотрев поселение, военинструктор вернулся в кабинет товарища Олега и всё-таки не выдержал — расхохотался до истерики. Он хохотал и хохотал, бил себя в грудь кулаком, перхал, сипел и рвал горло, но остановиться был физически не способен: мозг не сдюжил. Истерика, ожидавшаяся с самого утра, длилась минут пять.
      Отсмеявшись, Керн нашёл в столе Кристаллова пачку хорошей дорогой бумаги и стилопринтер. Воорружившись этими канцелярскими инструментами, он составил краткий документ, от которого веяло романтикой далёких лет революции.

            В 2-х экз.
            В связи с паническим бегством администрации трудовой коммуны для
            перемещённых лиц №61-обл. принимаю руководство коммуной на себя
            (в соответствии с мандатом областного рабочего комитета) — КЕРН.


      Далее следовала чёткая роспись, за нею – число и печать.
      Теперь, уже в новом своём качестве, Керн нашёл своего соседа по комнате — дозорного.
      – Ну, – спросил тот, поражённый размахом тотального бегства, – может, население тоже отпустим?
      – Посмотрим, – ответил Керн.
      – Не боишься куркулей?
      – Боюсь, – сказал Керн честно. – Я всегда боюсь того, чего не видел. Вот увижу – и перестану бояться.
      – А с населением-то что делать? Выпускать или не выпускать?
      Керн вспомнил свои контакты с «населением» и пожал плечами в недоумении:
      – Пусть пока сидят… под шконками. Позже разберёмся, что с ними делать. Лучше скажите всё, что знаете об этих куркулях.
      О соседях-куркулях стрелок дозора Алибек Мухтаров знал куда меньше, чем о таинственном и секретном обществе «гостиоров». В нескольких скупых фразах он поведал, что куркули явились сюда, в эти края, два года назад, скооперировались со школой-интернатом, принадлежавшей ранее Красной Зоне, и, действуя обманом и наглостью, постепенно захватили разнообразное имущество и сельскохозяйственные объекты вокруг одинокой и всеми покинутой трудовой коммуны «Кузня Горящих Сердец».
      – А на что они живут, куркули эти? – спросил Керн на всякий случай.
      Дозорный с готовностью принялся загибать пальцы.
      – Известно на что! Кирпичом спекулируют – раз. Свинюшек на наших фермах откармливают — два. Автомастерскую открыли, ремонтируют там, газогенераторы ставят, инженерию всякую. Это три! Ну, и земелька их… тоже… кормит.
      Последнюю фразу Алибек произнёс замирающим от тоскливой зависти тоном.
      – Где они берут кирпичи?
      – Заводик построили…
      – Да… интересные куркули! Получается, они ведь сами работают?
      – И сами тоже. Но тут важно, что они детей эксплуатируют, школьников. Платят им гроши, едой платят, а сами набивают суму! – со злостью сказал Алибек.
      – В наше время и еда – много, – философски заметил Керн.
      – На еду детям государство ещё выделяет, – ответил дозорный. – Даже этим выделяет, – он полупрезрительно ткнул пальцем через плечо в сторону блока номер один, – а уж детям и подавно. Их учить надо, лечить, воспитывать! А не к кирпичам приставлять…
      Керн усмехнулся иронически:
      – Мне казалось, вы здесь чтите опыт Макаренко.
      – Кто чтит, а я нет, – возразил Алибек. – Макаренко, он вроде Сталина был: при нём всё работало, а нет Макаренко — и где, собственно, его педагогические успехи? Вот кто всегда ставил себя над коллективом! Причём над любым: что над учениками, что над коллегами… Одно слово: заведующий! – В этот последний термин дозорный вложил почему-то изрядный запас потаенной душевной боли.
      – Вы педагог по образованию? – с интересом спросил Керн.
Мухтаров помолчал минуту.
      – Да, – ответил он наконец. – Был учителем физкультуры. Только вот поработать не пришлось.
      – Война?
      – Да не совсем. У нас перед войной, когда в Европе уже пошла заварушка, чехи жили. Мигранты. Так вот, пацаны чехи в школе распустились, ну и… начали наших бить. Я одного поймал, а он с ножом. Я нож отобрал, в морду ему пару раз – тут такой скандал подняли! У нас европейских мигрантов правительство защищало: они, мол, работать умеют, не то что наша сволочь русская… извини.
      – Ничего, ничего, продолжайте, – сказал Керн.
      – Ну вот, – закончил дозорный, – меня от преподавания отстранили, ушёл я работать в мастерскую. А потом через полгода – хлоп, и под суд. Кто-то всё-таки добился, чтобы мне устроили примерно-показательный. Присяжные меня оправдали, а судья на них как принялась орать! Тут же все протоколы порвали – и три года колонии! И газетчики заорали: ура, ура! Тьфу! – Алибек сплюнул с досадой.
      – И что, попали в колонию?
      – Да нет, в СИЗО только отсидел. Как в Китае драка пошла – нас сразу на строительство укрытий. А тут апелляция вышла, заменили приговор условным, без права жить в городе. Уехал я сюда, а тут уж прибился к ребятам… Такая вот история, товарищ Керн!
      – Да, дело обидное, – согласился военинструктор. – А ваша настоящая фамилия, значит, Нишанов?
      Алибек посмотрел на него с интересом.
      – Откуда знаешь? Неужели на суде был? Или слыхал где?
      – Слыхал, только потом, краем уха. Дело в том, что я руководил постройкой противорадиационных укрытий. Мне как-то попалась вся эта история в документах строительных бригад. Но я не совсем понимаю, почему вы решили сменить фамилию?
      – Она демократическая какая-то. Нишанов – это был такой парламентарий. Когда он был спикером советского парламента, Советский Союз развалился, а здесь этого не любят вспоминать.
      – А Мухтаров-то почему? Откуда такая фамилия?
      – Ну, меня совещание переименовывало. Администрация собралась и решила… Вроде как, раз я тут в сторожах хожу, то и фамилия у меня должна быть, как у сторожевой собаки кличка – Мухтар. А мне куда податься? Мухтаров и Мухтаров, звучит оно неплохо… Тут вообще все переименовываются. Кроме Тамары Фёдоровны – она до войны была знаменитой поэтессой, фамилию менять не хотела.
      – А остальные все поменяли?
      – Да, тут принято индустриальные фамилии носить. Лантанов, Кристаллов, Прессовский. Это в честь Сталина и Молотова, если что…
      – Да я уже понял, – сказал Керн.
      Дозорный замолчал вдруг, вглядываясь в вечерние дали.
      – Смотри-ка ты, – сказал он вдруг. – Куркули к нам едут. И потёмок ведь не боятся, а то!
      Сказал – и потянулся за оружием.

      Приехавших было пятеро: трое стрелков с повязками дозорного патруля, сидевших верхом на гнедых откормленных жеребцах, за ними — юная девушка, высокая, но худенькая, на буланой юркой кобылке, а в хвосте колонны ехал мужичок лет пятидесяти, в ленинской кепочке из дублёной кожи и в стёганой ватной куртке, в резиновых сапогах с высоченными отворотамм – словом, такой типичный охотник или рыбак, какого можно почти во всякий сезон встретить без труда любой в сибирской глуши. Мужчины вооружены были хорошими самозарядными карабинами разных моделей, девушка же из оружия имела только нож.
      – Смотри-ка, – толкнул дозорный Керна в бок, – бегляночка наша вернулась. Ну, видать, крепко метелить нас будут.
      Керн спокойно вышел навстречу гостям.
      – Проезжайте внутрь, – вежливо, но без энтузиазма пригласил он. – Что вам угодно?
      Передовой, крепко сбитый молодой человек в зимней меховой шапке, ухмыльнулся кривовато:
      – А это мы сами посмотрим, чего нам угодно! И тебя, бандюгу, не спросим!
      – В таком случае, – Керн навёл на него автомат, – могу предложить для начала познакомиться с короткой очередью разрывными.
      Второй седок с повязкой дозорного выхватил плеть-нагайку и направил на Керна лошадь; остальные шарахнулись, заслоняя собой девушку.
      – Стой, Паша, – сказал пожилой тому, что был с нагайкой.
      Паша, не переча старшему, осадил коня.
      – Да он безрукий! – воскликнул он, приглядываясь к Керну. – Эй, вояка, ружьишко-то отдай! А не то ещё выронишь случайно…
      Керн отошёл на пару шагов назад, вскинул автомат, удерживая его одной лишь искалеченной рукой за рукоятку управления огнём, как пистолет. Поймав в трезубец прицела ветхий, ничему уже не служивший телеграфный столб в углу площади, военинструктор надавил на спуск. Перестуком раскатилась короткая очередь, раздался громовой треск: дерево столба, разбитое на высоте человеческого роста в щепы, покосилось и рухнуло у забора коммуны. Всё произошло едва ли за секунду, а мгновение спустя автомат Керна вновь смотрел в лицо передовому молодцу с повязкой.
      – Мастер, – согласился пожилой.
      Девушка вдруг подъехала к нему, наклонилась с седла к самому уху пожилого, сказала несколько быстрых слов.
      – Дайте, я угадаю, – предложил Керн. – Мадемуазель сообщает, что раньше меня тут не видела, и что я тот самый палач, которого по особому распоряжению выписали из города.
      – Хорошая игра угадайка, – ответил пожилой, – ну, а нам-то что с того?
      – В таком случае, на правах хозяина разрешите представиться: новый руководитель коммуны, Александр Петрович Керн. А с кем, как говорится, имею честь беседовать?!
      – Со мной, – сказал коренастый седок. – И с нами со всеми.
      – Этого мне недостаточно, – ответил военинструктор. – В том смысле, что мои бумаги — вот, – он протянул здоровой рукой копию своего приказа о вступлении в должность руководителя и мандат от рабочего комитета. – А ваших документов я не видел. Я видел только ваше оружие. Я сомневаюсь, что вы умеете применять это оружие законно и с толком. И, как следствие, я и в самом деле вполне могу стать вашим палачом.
      Парни с повязками всё-таки посрывали свои карабины с плеч. Керн флегматично указал им на безмолвные ряды строений за своей спиной.
      – Сочувствую вам, господа, но не советую. Вы и ваши лошади сейчас — отличная мишень для ружейного огня залпами, и на такой дистанции полуготовая картечь в наших ружьях не успеет даже толком рассеяться, прежде чем поразит цель.
      – Красиво разговариваете, – заметил пожилой. – По-книжному. К чему это?
      – А к тому, – сказал Керн, – что вы, вижу, совсем тут отвыкли от человеческой речи. Хамство и казачья нагайка, право же, не лучший способ вести себя в гостях.
      – Это мы ещё посмотрим, кто тут в гостях… – завёлся коренастый, но карабин всё-таки убрал.
      – А разве так не видно? – удивился военинструктор. – Вы у нас в гостях, конечно. Прошу вас привязать лошадей у коновязи и проследовать в мой кабинет. Только там… гм!.. пока что имеет место некоторый беспорядок. И, уважаемый Паша, прошу вас перестать тыкать в меня стволом карабина. Меня это нервирует.
      – Вы еврей, что ли? – вдруг с удивлением спросил третий всадник с повязкой.
      – Откуда такой странный вывод?! – удивился Керн.
      – Ну, во-первых, фамилия у вас подходящая. Во-вторых, разговариваете так смешно, вроде как одесский еврей в юморесках. И потом, вы только что ответили вопросом на вопрос, а это национальная черта.
      – Насколько мне известно, настоящие евреи лишены этих специальных признаков, – ответил Керн, которому уже начали надоедать посетители. – Так вы спешитесь и пойдёте со мной, или мы вежливо распрощаемся?
      – Давайте слезать, ребята, – предложил коренастый. – Чего мы, в самом деле? Бояться их тут, что ли?
      – Один только вопрос, – сказал вдруг пожилой. – Где Черевяк?
      Керн не понял вопроса.
      – Что? Какой червяк?!
      Приехавшие дружно засмеялись.
      – Где товарищ Кристаллов? – переспросила девушка, и Керн вдруг вспомнил, что руководителя коммуны и в самом деле звали Дмитрий Черевяк.
      – Он уехал, – честно ответил Керн. – Он очень быстро уехал. Как и вся администрация.
      – Можно ещё раз посмотреть на ваш мандат? – спросил пожилой.
      – Можно, – военинструктор протянул ему бумаги.
      Тот долго вчитывался в них при свете карманного фонарика, потом махнул рукой.
      – Пойдёмте, Керн, поговорить надо с вами как следует.

      Пожилого звали Левицкий. Судя по документам, он был главой тетеринской районной администрации. Трое парней, как и следовало ожидать, были тетеринскими дозорными, а девушка – той самой сбежавшей жительницей трудовой коммуны, за которой вчера безуспешно отправили погоню.
      Ныне Левицкий сидел против Керна в кабинете Кристаллова и чётко, но совершенно бесцветно ставил новому руководителю колонии условия.
      – Вашу администрацию – в полном составе отдать под суд райтрибуналу. Население — обеспечить документами и свободой перемещения, после чего создать ему условия для занятий производительным трудом. Оружие и другие членовредительские инструменты выдать районной администрации. А эту девушку немедленно обеспечить всеми документами и личными вещами — она переезжает к нам работать и жить. Исполняйте, Керн.
      Военинструктор подумал несколько секунд. Затем сложил из пальцев здоровой руки увесистый шиш, сунул его под нос Левицкому и пошевелил для убедительности большим пальцем.
      – Так выкусить изволите, или подать постного масла?!
      – Я его всё-таки пристукну сейчас! – порываясь вперёд, вспылил здоровенный Паша. Керн не успел уклониться: страшный удар в ухо сбил его прямо вместе с креслом, опрокинул навзничь. Здоровяк из дозорной службы, перескочив через стол, прыгнул прямо на Керна, но тут военинструктор уже не растерялся: нанёс ему в живот ужасающей силы удар ногами. С развороту ударил в лицо, заломил руку болевым приёмом – что-то захрустело в суставе у нападавшего, как медведь хрустит в малиннике. Двое коллег незадачливого дозорного подскочили с двух сторон; на Керна обрушился град ударов и пинков. Но и стоявший на карауле Алибек Мухтаров не растерялся: выпалил дробью в потолок, разряжая ствол и отвлекая нападавших, а затем полез в драку с прикладом наперевес, держа ружьё, как дубину…
      – А ну, хватит! – прикрикнул Левицкий.
      Окровавленный Керн поднялся с пола, всё ещё заворачивая руку Паши. Оглядевшись, отпустил её. Паша покорно поплёлся на своё место.
      – Вон отсюда! – жёстко сказал Керн, показывая на дверь.
      – Что-о?! – Левицкий гневно нахмурил брови.
      – Я сказал – вон! Банда! Теперь я знаю, за что вас здесь так ненавидят! Вы не люди, вы – стая псов! Пошли прочь отсюда – из моего кабинета, из моей коммуны и вообще из моей жизни!
      Мухтаров, успевший перезарядить ружьё, сопроводил эту патетическую тираду Керна недвусмысленным движением ствола.
      Левицкий, должно быть, погасил свой гнев.
      – Давайте всё же поговорим спокойно, Керн, – со вздохом сказал он.
      – Я с самого начала разговора был спокоен, – возразил Керн. – Это вы проявляли лишние эмоции. В результате здесь уже пролила кровь, и это не ваша кровь, Левицкий.
      – Вы сильный и смелый человек, – произнёс Левицкий. – Но сила и смелость, даже честь – это в вашем случае пустые слова. Ведь вы защищаете зло. В интересах общества было бы куда лучше, если бы вы оказались трусом, циником и предателем.
      – Трусов, предателей и циников здесь было достаточно и без меня, – возразил Керн, – зачем нужно было выписывать из города ещё одного. И, кроме того, я не знаю общества, в интересах которого было бы наличие хоть одного лишнего предателя и циника. Они, знаете ли, прежде всего безусловно вредны…
      – Но вы руководите рабовладельческим анклавом!
      – Я занимаюсь этим меньше трёх часов, а вы уже хотите, чтобы я тут проводил реформы?!
      – Мы тут сами проведём всё, что надо! – ухмыльнулся коренастый дозорный, так и не снявший свою зимнюю шапку. – И реформы сделаем, и учёт произведём, и тебя у стенки оприходуем – будь здоров! Так что ты свою кровь… того… не береги лишнего.
      – Мухтаров! – жёстко, по-военному, окликнул Керн.
      Алибек вытянулся у стола.
      – Слушаю, товарищ Керн!
      – Этих троих — в арестантский блок! Достали!
      – Что-о?! – Левицкий подался вперёд.
      – Они не умеют держать себя на людях, – ответил военинструктор, – тем более в гостях. Гостиоры прямо какие-то, прости господи! Народные мстители… Придётся дать вам урок вежливости, раз родители не справились. Пусть пока посидят в холодной, а там мы сами разберёмся, кого из вас к стенке…
      – Ты что, совсем очумел? Истерик! – прошипел Левицкий, подавшись вперёд. Керн остановил его движением руки.
      – Я вас сперва научу разговаривать по-человечески, – спокойно ответил он. – Вот тогда и придёт время для серьёзных разговоров. А пока вы, вижу, только лаете на хозяина в чужом подворье – а я здесь хозяин, это ясно вам?!
      – Куда уж яснее, – начал было Левицкий, но тут его перебила девушка, сидевшая до сих пор тихо на своём стуле.
      – Да чего вы слушаете?! Брать их всех надо, брать, вязать! Он палач, убийца, в газовую камеру людей сажать будет! Разговаривать с ним ещё! На хрен надо?! Сюда отряд надо, истребительный отряд, а не разговоры с ними разговаривать!
      – Такие обвинения требуют доказательств, – спокойно сказал Керн. – Соблаговолите предъявить на всеобщее обозрение газовую камеру.
      – И предъявлю! – закричала девушка. – И соблаговолю!
      Крикнув это, она принялась стучать по столу кулачком. Левицкий смотрел на неё с пониманием.
      – Так идёмте, – предложил Керн.
      – Идёмте, – согласился Левицкий. – Я тоже хочу на это посмотреть.
      – Хорошо, – сказал Керн. – Только мы втроём. А вы, Мухтаров, стерегите здесь этих хамов, и если кто из них рыпнется — сажайте в него картечью без промедления. Такие гости нам на хрен не нужны, как выразилась бы наша мадемуазель!
      Парни с повязками угрожающе зарычали.
      – Я и говорю – собаки, – сказал Керн, задержавшись у дверей кабинета. – Мой вам совет, парни: учите обратно человеческую речь. Скоро здесь всё изменится, и говорить вам придётся почти исключительно с людьми.
      – Ты, что ли, изменять будешь? – пренебрежительно фыркнул Паша.
      – Я, – кивнул головой Керн. – А случись что со мной – другие найдутся.

      Пересекая аллею, ведущую от административного здания коммуны к подсобным помещениям, девушка не переставала угрожать и жаловаться. Звали её Ириной. Худые руки Ирины беспрестанно находились в движении: она то тыкала пальцем в разнообразные строения, объясняя Левицкому, какие функции эти строения несут, то грозила кулачком Керну, предвещая скорое падение его власти. Левицкий отмалчивался.
      Так они подошли к арестантскому бараку. Керн отпер двери ключом и, к своему изумлению, обнаружил за дверями стрелка из числа дозорных по коммуне. Стрелок недружелюбно навёл на них дуло карабина.
      – Без разрешения руководителя нельзя!
      – Я теперь руководитель, – сказал Керн.
      – А что с Олегом?
      – Драпанул ваш Олег, – рассеянно сказал Керн. – И остальные драпанули.
      Левицкий неожиданно посмотрел на Керна с нескрываемым интересом.
      – Проходите, граждане, – разрешил дозорный. – Мне, товарищ руководитель, оставаться на карауле?
      – Нет, – ответил ему Керн. – Следуйте за мной.
      Они прошли через пустовавший арестантский блок, открыли металлическую дверь в конце коридора и увидели влажную лестницу, спускавшуюся в полуподвал. Судя по всему, там располагалась котельная, но в арестантском блоке давно не топили. При свете электрического фонарика, который дал Ирине Керн, все четверо начали спускаться.
      – Тут-то нас и шлёпнут, – сказал Левицкий. – Пуля в затылок…
      – Мы экономим боеприпасы, – ответил Керн. – Зачем нам пускать пулю в затылок, когда у нас есть современная и удобная газовая камера? Добро пожаловать в нашу…
      Он осёкся.
      Луч фонарика выхватил из тьмы причудливое стеклянное сооружение, напоминавшее высокий аквариум с несколькими гранями. За стеклом виднелось металлическое офисное кресло, на котором бессильно обвис прикрученный ремнями человек. Глаза его были прикрыты низко натянутой шерстяной шапочкой, но по очертаниям нижней части лица, по широким рукам Керн сразу узнал Бенедиктова.
      – Вот и пришли, – суровым, изменившимся до неузнаваемости голосом сказал вдруг Левицкий.
      Девушка бросилась к стеклянному коробу, нашарила рукой какие-то отмычки, судорожно принялась отпирать одну за другой… У Керна возникло странное чувство: точно он смотрит на всю эту сцену откуда-то со стороны, из невообразимой космической дали. Он вспомнил, что учёные называют это состояние «деперсонализацией» и относят к психическим болезням; от этой мысли он как-то сразу успокоился и взял себя в руки.
      – Не сметь! – окликнул он негромко. – Не подходить!
      Девушка уставилась на него со смешанным чувством ненависти и недоумения.
      – Если там смертельный газ, мы все погибнем, – сказал военинструктор уже обычным тоном. – Дозорный! Принесите какое-нибудь маленькое животное. Да живее, чёрт возьми!
      Стрелок скрылся на лестнице — только загрохотали над головой по коридору его сапоги.
      – Не сбежал бы, – вслух подумал Керн.
      – Да нет, никто не сбежит, – зловеще пообещал Левицкий.
      – Смотрите, он задёргался! – воскликнула вдруг Ирина, вглядываясь в сидевшего на кресле Бенедиктова. – Он жив! Жив!
      – Это может быть агония, если его отравили только что, – предупредил Левицкий.
      – Не говорите глупостей! Кому бы это понадобилось в последние три часа?!
      – Это мы разберёмся…
      – Ни с чем вы не будете здесь разбираться! Пристрелю, в конце концов, к чёртовой матери – надоели! А ну, помогайте мне! Дверь надо открыть, а этого вытащить. И сразу же – бегом отсюда! Мало ли какая там, в самом деле, дрянь!
      Левицкий поразмыслил секунду, потом открыл засовы на стеклянной раме. В нос шибануло омерзительным химическим запахом. Керн, прикрыв нос локтем, зашёл в камеру, тремя движениями острого штыка перерезал путы Бенедиктова и выволок его наружу. Бывший истопник закашлялся и глухо завыл.
      Подбежавшая Ирина схватила запястье Бенедиктова.
      – Жив! Пульс неровный, но жив! Нужна камфара, стрихнин… успокоительные! Кислород нужен!
      – Вы врач? – спросил Керн.
      – Фельдшер.
      – Хорошо. Фельдшер. Тащите его в больничный корпус! Левицкий, помогите…
      – А вы?!
      – Хочу понять устройство этой машины, – зло сказал Керн. Вновь испытывая полуобморочное чувство отделения от собственного тела. – Мне ведь с ней ещё работать и работать. Как главному палачу Тетеринского района. Да не стойте же, как жена Лота, тащите его немедленно! Я сейчас догоню!..
      Левицкий с сомнением покачал головой, взял под мышки Бенедиктова и поволок на лестницу. Керн вошёл в камеру, светя себе фонариком. Устройство для казни и в самом деле оказалось довольно немудрящим: под решетчатым сиденьем стоял эмалированный таз с маленькой лужицей вонючей жидкости на дне. В тазу плавал брусок серы – такие бруски используются в полевых аппаратах для выкуривания вшей. Брусок этот с одного угла немного обгорел и оплавился.
      Военинструктор с некоторым облегчением выбрался наружу, на свежий воздух, и помог Левицкому тащить Бенедиктова в медицинский блок.
      – Идите вперёд, Ирина, – распорядился он, – подготовьте всё к приёму пациента.
      – Чем его травили?
      – Сернистым газом, – сказал Керн. – Но, судя по всему, он нашёл ловкий способ потушить серу. Думаю, сейчас он страдает прежде всего от шока, плюс к тому – от голода и холода. Этим вы и займётесь…
      – Вы за это ответите! – сказала Ирина, вновь сжав кулаки.
      – Я за это уже отвечаю, – поправил её Керн, – разве вы не видите? А вы ведёте себя безответственно: у вас пациент, вам отдано распоряжение, и вы стоите вместо этого и предвкушаете сведение личных счетов… Живо в лазарет!
      И Керн, подхватив Бенедиктова под ноги, двинулся дальше.
      Ирину как ветром сдуло. Проводив её задумчивым взглядом, Левицкий удивлённо посмотрел на военинструктора.
      – Любите вы командовать, – заметил он. – Вы всегда так командуете?
      – В вашем районе по-другому нельзя: скурвятся! – резко ответил ему Керн.
      – Злой вы, – сказал Левицкий с одышкой. – Жалко даже, что вы такой злой. Из вас бы иначе большой толк вышел.
      – Зато вы и ваши головорезы – истинное воплощение добра и порядка в Тетеринском районе!
      – Мы делаем свою работу: защищаем людей от насилия, устанавливаем справедливость, помогаем больным и ослабленным, возвращаем людям человеческое достоинство. Мы приносим пользу.
      – Пока что я не заметил от вас никакой пользы, если не считать окровавленного носа и фингала на скуле!
      – Не я, а вы управляете лагерем, где людей сажают в газовые камеры!
      – Это точно: теперь здесь управляю я, – согласился Керн. – А позвольте вас спросить – почему? Я сюда приехал вчера, и уже управляю этим, как вы выразились, лагерем. Помогаю вытаскивать людей из газовых камер, организую и налаживаю жизнь, даже гостей, как вы заметили, принимаю! А гости эти бьют меня по морде, и ещё имеют наглость заявлять тут же, что они – хранители справедливости и добра, а я, значит – тёмная сила! Какой прогресс — стать тёмным властелином царства смерти и тьмы всего за сутки с копейками! А вот, простите, почему вы, ревнители высших добродетелей, не положили всему этому конец гораздо раньше?! Вы-то сидели тут со дня рождения этой самой коммуны, вы не могли не знать, что у вас под боком творится! Но вы ведь так и не вмешались! Почему вы не вмешались, раз вы такое добро?!
      – Это трудно объяснить, – нахмурился Левицкий.
      – Нет, это легко объяснить. Очень легко! Вам просто не мешала коммуна. Вам и вашим делам! А теперь эта девушка рассказала вам о планах нападения на вас, которые вынашивала местная администрация! Вот тут-то вы и взвились! Пока у вас тут под боком людей мучают, морят голодом, пытают – это всё вам было неважно. Вы на своём кирпичном заводике добро творили – только не то добро, которое людям в радость, а то, которое потом в кладовые сносят! Вот что вы делали! А теперь только припёрлись, давай тут мне сразу высшую справедливость олицетворять! Знаете, как тут вас называют?!
      – Куркулями, – ответил Левицкий.
      – А знаете, за что?
      – За то, что мы богатые, – сказал пожилой человек. – За то, что у нас есть всё. Еда есть, машины, лошади, завод, школа, электричество. А тут ничего не было, кроме демагогии. Вот за это они нас куркулями и называют. Неужели непонятно?
      Керн открыл спиной дверь медицинского блока, где уже суетилась Ирина. Внёс Бенедиктова в помещение ногами вперёд. Тот окончательно пришёл в себя, принялся вырываться; Керн поставил его на ноги и за шкирку дотащил до больничной кровати, около которой суетилась девушка, держа в руках шприцы и спирт. Тяжело, шумно отдышался, вышел в коридор, прислонился к стене, окрашенной на высоту человеческого роста зелёным больничным кобальтом.
      – Я тоже так подумал, – сказал он вышедшему вслед за ним Левицкому.
      – Что вы подумали? – переспросил тот.
      – Что вас тут называют куркулями, потому что завидуют вашему богатству.
      – А что, – спросил Левицкий, – теперь вы думаете что-то другое?
      – Да, – сказал Керн, глядя ему прямо в глаза. – Теперь я думаю, что вы и есть куркули!
Комментарии 
26th-Jan-2009 06:17 am (UTC)
Блин, то ли весь это район окурили дурью и все малость с ума посходили... Одни лошади нормальные - на них, видать. не действует. Да таджик устоял - тоже, видимо, иммунитет, выработанный веками.
26th-Jan-2009 06:27 am (UTC)
Когда вокруг лупят водородными, а президент Фильченко тем временем лапкой гостей намывает... тут в голову лезет разная чертовщина. Плюс к тому - дисциплины-то никакой! Ни общества, ни идеи, ни традиций, ни контрольных функций. А человек, получивший абсолютную свободу и не умеющий ею распоряжаться, одновременно разбалтывается до безумия и лезет в кабалу к первым попавшимся. Это объективный закон истории - люмпенизация не проходит даром. Собственно, книжка. в частности, об этом.
26th-Jan-2009 06:37 am (UTC)
Жалко их, конечно, но чем агрессивнее дикарь, тем труднее его жалеть. Особенно если он наставляет на тебя карабин...
Но битва пиндосов и совков вышла эпическая, это да.
26th-Jan-2009 06:46 am (UTC)
Нет, я имею в виду идеологические битвы между колонией и куркулями :)
26th-Jan-2009 06:54 am (UTC)
Так там смысл всего сеттинга - в битве совков с пиндосами (и совкопиндосами как отдельной силой, живущей до времени исключительно под шконками).

Тут вiйсько кiннеє валилось
I дуже руччеє було;
Отаман звався Покотиллос,
А асаул Караспуло.
Се гречеськiї проскiноси,
Iз Бiломор'я все пендоси,
З Мореа, Дельта, Кефалос;
Везли з собою лагомини,
Оливу, мило, риж, маслини,
I капама, кебаб калос.
Выпуск подгружен %mon%