?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
Написал до половины ещё один рассказик... 
11th-Aug-2009 08:48 pm
редакторская колонка
...по материалам последних флеймов на communist_sf

Расчёт по времени


      Сквозь тьму и болезненную дрожь коротким острым лучиком вернулось сознание. Память шаг за шагом вступала в свои права, отвоёвывая у бездны право мыслить и проявлять волю. Под открытые веки пробился яркий свет, уверенно выхвативший из мглы многочисленные образы живого, полнокровного бытия.
      Превозмогая уходящую боль, Фоминых спустил ноги на пол и сел, опираясь на кушетку руками. Он явно был в больничной палате — хорошо оборудованной, быть может, даже кремлёвской. Пожилой доктор-азиат, стоявший в углу палаты, мыл руки. Аппетитная медсестричка с тёмной кожей и эффектными золотистыми волосами, до странности напоминавшая фотографический негатив, раскладывала на маленьком столике какие-то непонятные инструменты, соединённые шнурами с плоским, как доска, телевизорным аппаратом.
      Должно быть, в спецклинику попасть угораздило, мельком подумал Фоминых. Это ж надо — с Индигирки, да в Москву! Впрочем, это могло кончиться не самым лучшим образом. Следовало быть настороже и следить хорошенько за всем происходящим. А в первую очередь, конечно — за самим собой.
      — Я в Москве? — спросил он.
      Сестричка-негатив отрицательно покачала головой.
      — Вы на Кавказе, — сказал доктор, закончивший мыть руки. — В специальном санатории.
      Фоминых много слышал про этот специальный санаторий. У него отлегло от сердца. Ничего страшного, многие там бывали, и не раз. Ничего страшного!
      Он ещё раз осмотрелся вокруг — уже с законным любопытством. Медицина обустроилась в этой комнате всерьёз и надолго. Цветные телевизорные экраны — диво дивное! — пестрящие рядами непонятных цифр и букв, усеивали стены. Окно выглядело полупрозрачным, коричневым, но за ним отчётливо угадывались освещённые ярким солнцем купы магнолий и далёкие силуэты гор. Даже больницей в этой комнате совершенно не пахло. Пахло шиповником.
      — Мне бы по начальству доложиться, — неуверенно сказал Фоминых. — Я, похоже, гада упустил. Там, на Индигирке. Ушёл он, гад!
      Сказал — и охнул: так сильно, ёкающе, ударил под самые печёнки страх. А что если про его провал просто не узнали? Лечили в спецсанатории, думали — герой, а тут на самом деле такое гадство! Да, капитан Фоминых, провалиться под лёд Индигирки — это были ещё мелочи, почти курорт, если вдуматься. Настоящие неприятности ждут тебя впереди.
      — Боюсь, вам ещё рано выходить, — спокойно сказал доктор. — И в любом случае, доложить что бы то ни было вам вряд ли удастся.
      Страх прихватил так, что дышать стало больно. Всё-таки это арест! Он, Фоминых, хорошо знал, как делаются такие вещи. К генералу Бессонову, бывшему командарму, был в больнице приставлен такой же «персонал» — внимательный, но настойчивый, как сказал тогдашний руководитель отдела Яремный. Правда, Бессонов был большой шишкой, в случае с ним приходилось ещё считаться с умонастроениями «старой армии» - так в органах называли военачальников, прошедших школу гражданской войны, успевших при жизни побывать легендой. Бессонова не стали даже допрашивать, его просто связали и задушили ночью, а уже после смерти вставили в первое попавшееся дело — благо, никаких доказательств его невиновности уже никто не смог бы и не захотел бы предъявлять. Но Бессонов был птицей высокого полёта, а он, Фоминых? Конечно, капитан МГБ — это сейчас много, да и одиннадцать лет послужного списка в органах так или иначе идут в зачёт. Фоминых — проверенный, опытный кадр. Если б не война — сидеть бы ему сейчас в Москве, в управлении, а то и где повыше. Но с началом войны Москва стала местом слишком горячим, охотников подставляться под пули и бомбы нашлось много и без Фоминых, и перевод на далёкую сибирскую реку стал для его карьеры настоящим спасением. Пусть пацаны, призванные по комсомольскому набору, ловят шпионов и вредителей на фронте. Пусть они даже получают за это награды и чины, пусть! После войны всё встанет на свои места, вознесшиеся не по месту получат всё причитающееся, а старые кадры есть старые кадры — их место на главном фронте борьбы, на фронте внутреннем. С этим не справится никто, здесь нужен особый взгляд, особый род бдительности, если угодно…
      Неужели всему конец? И всё из-за этой сволочи Демьянова! Надо было прислушаться к тому, что говорили о нём в лагере: политкаторжанин, мол, ещё при царе бежал точно с тех же мест, знает тундру, свободно говорит по-якутски и так далее. Так ведь весна же была, самое бескормное время, только дурак в такое время в тундру побежит. А он побежал, гад! И сам навернулся, и меня под монастырь подвёл теперь, сволочь, мразь проклятая…
      Фоминых сам не заметил, как заплакал от жалости к себе — заплакал мелкими, злыми слезами. Светловолосая сестричка подала ему мокрую салфетку из невиданной мягкой ткани. Доктор деликатно отвернулся, глядя в угол палаты. Эх, врезать бы тебе сейчас пистолетом промеж ушей, подумал Фоминых. Смачно врезать, с толком, так, чтобы рукоятка нагана смяла кости и вошла в мягкий мозг, выдавливая наружу осколки черепа…
      — Не надо расстраиваться, — мягким голосом сказала медсестра с тем же, что у доктора, странным акцентом (кавказским, быть может). — Всё это уже в прошлом.
      Да, подумал Фоминых, для меня теперь всё в прошлом. Спецпаёк, такси, рестораны, командировки, бравый взгляд подчинённых, строгая мягкость начальства, полковники и генералы, первыми отдающие честь в поездах и на улицах при появлении капитана в погонах с малиновой выпушкой… Всё это в прошлом! А в будущем… в будущем теперь… Лучше даже не думать об этом.
      — И куда меня теперь? — спросил Фоминых. — В особую?
      — Вы и так были в особой палате, — ответил врач-азиат. — А сейчас вам как раз надо бы пройтись. Мы специально привели вас в чувство, чтобы вы начали двигаться. Иначе кровь застоится в сердце, а это чревато. Рида поможет вам сегодня на вашей первой прогулке.
      Девушка с тёмной кожей помогла капитану встать. Голова сильно кружилась, на груди точно слон сидел — такое ощущение не раз бывало в последние годы после хорошей попойки. Ему подали нечто вроде трости — слегка пружинившую металлическую палку, опиравшуюся на четыре смешных ножки. С помощью этой трости Фоминых прошёл за ширму в углу комнаты; здесь на полке лежала спортивная одежда — штаны и рубашка из тонкой однотонной ткани, с немыслимо яркими вставками, должно быть, американская помощь по ленд-лизу или немецкий трофей. Странные чёрно-белые часы на стене явно показывали два часа дня, но против короткой стрелки стояло число «11». Присмотревшись, Фоминых понял, что циферблат часов разделён не на двенадцать делений, а на двадцать четыре.
      — Курева дадите? — хриплым голосом спросил он.
      Медсестра развела руками.
      — К сожалению, у нас не принято курить, — сказала она.
      Тогда Фоминых опустился на маленький стульчик и вновь заплакал.
      Демьянов, Демьянов, подумал он сквозь слёзы. Какая же ты сука. Демьянов! Не мог ты, гад, взять и сдохнуть раньше, в лагере! И зачем только ты втравил меня в это дерьмо?!

      Девушка-негатив вывела капитана в садик, окружавший больничный корпус. На воздухе Фоминых чуть-чуть отпустило, и он огляделся. Вокруг цвели плодовые деревья, среди свежей листвы свисали над головой громкие сухие стручки прошлогодней акации. За низкой — хоть сейчас перемахни и беги! — оградой палисадника сбегала вниз под уклон разноцветная пешеходная дорожка. Вдалеке над горами стояла в облачной синеве колоссальная белая башня, напоминающая увеличенный до невообразимых размеров старинный маяк. Ниже башни мелкими радугами переливались силуэты каких-то металлических ферм, играя над горами в солнечном блеске.
      — А это что такое, огромное? — спросил Фоминых.
      — Сахарная колонна, — ответила сестричка, не спускавшая с него настороженных глаз.
      Капитан присвистнул.
      — Она что, вся из сахара?
      Девушка улыбнулась.
      — Она улавливает из верхних слоёв атмосферы углекислый газ, очищает его и делает из него сахар. Так, как это делают растения. Наша колонна даёт три тысячи тонн сахара в день. Это, конечно, совсем немного, но перекрывает выработку углекислоты нашим районом, так что мы можем гордиться чистотой воздуха. Опять же, наш сахар — первосортный, пищевой, а большие сахарные генераторы на равнинах способны пока что производить только техническую сахарозу. Так что три тысячи тонн — это очень неплохо.
      — Сахар из воздуха? — Как бы ни было плохо капитану, он явно заинтересовался. — Американское, наверное, изобретение, а?
      — Вот уж не помню, чьё, — улыбнулась вновь медсестра. — Я помню, что процесс изобрели Кетберн и Фригг, но вот кто они были по национальности… По-моему, всё-таки англичане, а не американцы.
      — Один хрен, капиталисты вонючие, — буркнул Фоминых. — Американцы, англичане… Но технику, гады, делать умеют!
      — Нет, — сказала девушка, — кажется, это было уже после.
      — После чего? — не понял Фоминых.
      — После капитализма, конечно.
      Капитан резко повернулся.
      — А что, капитализм кончился? Неужто мировая революция вышла, пока я тут валялся? Вот так новость! И где уже теперь наши?!
      — Теперь везде наши, — сказала медсестра.
      — И в Вашингтоне? И в Лондоне? И в Дели тоже?
      — И в Лондоне наши, и в Дели. А Вашингтона больше нет. Он сожжён атомной бомбой. Вы ведь знаете, что такое атомная бомба?
      — Конечно, знаю, — пожал плечами Фоминых. — Это сверхбомба. Американцы бросили две таких штуки на Японию. А теперь, значит, сами получили в отместку, ха! Воображаю, как это было! Только люди глаза продирают, а тут им в репродукторы — «Говорит Москва!». И, значит, всё про это дело…
      — Не так всё это было, — покачала головой девушка. — Совсем не так.
      — Но как-то же было! — Фоминых вдруг почувствовал интерес к жизни. Засиделся я там, на Индигирке, подумал он, а тут вон какие события. Жизнь-то, небось, становится всё краше: и отстроились наверняка после войны, и «Елисеевский» теперь побогаче, и сахар вон прямо из воздуха гнать начали. А тут ещё и мировая революция! Эх, жалко, испортил мне Демьянов всю карьеру, а так бы надавил по знакомству на стаж, да и махнул куда-нибудь, где позападнее, поборолся б с остатками догнивающего строя! Зимянский вон в немецкой комендатуре после войны год работал, так, говорит, сам привёз добра три чемодана, да ещё у демобилизованных на спецпропускнике чего только не отобрал! А работа была бы выгодная и непыльная, в Европах к нашим методам ещё не привыкли, небось, там интеллигенция, там по кабачкам о политике треплются — самый выгодный, по нашему времени, хлеб…
      Хотя как знать, подумал он, может, ещё и выкручусь. Так ведь тоже бывало: потреплют, страху нагонят и отпустят. Кадры есть кадры, кадры, как говорится, решают всё! Так бывало уже — и после Ягоды, и после Ежова, и когда Лаврентий Палыч уступил Абакумову московское руководство. Сажали, снимали, даже методы воздействия применяли, бывало, а потом, глядишь, вернулся опять человек — пусть на другое место, пусть с понижением даже, зато живёхонек, орлом глядится и даже держит кое-какой кураж. И то правильно! Наши хоть и выше всех стоят, а сверх меры зарываться тоже не след, неверно это! Всегда найдётся тот, кто поставлен над тобой, кто за тобой присмотрит повнимательней, а то ведь без такого подгляда ты враз совсем скотом сделаешься и всякий человеческий облик потеряешь!
      — А что, сестричка, — спросил Фоминых голосом, в котором вновь зазвучала надежда, — долго я провалялся?
      — Долго, — ответила та, — очень долго.
      — Газеты б московские почитать за всё то время, — попросил капитан с ноткой жалобы в голосе. — Без газет у меня голова кругом идёт. Ещё хуже, чем без курева. Курс-то сейчас какой?
      — Триста девять и три десятых. Я вам и так скажу, без газет, — ответила, вновь улыбнувшись, негативная медсестра.
      Фоминых не понял.
      — Чего — три десятых?
      — Триста девять и три десятых мегаватта энергии в пересчёте на трудовой час. А вы про какой курс спрашивали? Ах, да. Вы же не знаете ещё про мегаватты…
      — Да бог с ними, с мегаваттами, пусть себе в лампочке горят! Я про политический курс. Основные задачи и так далее, понимаете? Ну, чтоб потом не опростоволоситься ненароком. Я ж вообще как младенец сейчас, если в смысле политграмоты. Неужто газетку нельзя? В лагере, и то газетку дают в библиотеке…
      — С газетками у нас сейчас плохо, бумага в дефиците, — возразила медсестра. — А книги принесу, если хотите. Хоть сегодня вечером! Вам можно читать по часу в день, пока глаза не восстановятся, вот и читайте историческую литературу. Это будет очень полезно — в смысле, как вы выражаетесь, политграмоты.
      — Да на что мне эта беллетристика? Выдумают всё! Вы дайте партийную прессу! Или… — Фоминых задумался. — Вы меня на этом и поймать хотите? Ждёте, пока по безграмотности ляпну что-нибудь не то? Так я вам скажу так: я болел, нынешнего курса не знаю, но я всегда был и остаюсь верным последователем дела Ленина-Сталина! А больше я вопросов задавать никаких не буду, и о политике говорить не буду, понятно?! Если только партия прикажет, вот тогда и пойду выполнять свой долг до конца! И больше вы от меня ничего не дождётесь!
      Медсестра глубоко задумалась.
      — Я плохо понимаю, о чём вы говорите, — призналась она в конце концов. — Очевидно, я как-то задела ваши убеждения; прошу простить меня за нескромность. Но газет у нас и в самом деле сейчас нет. Люди узнают новости по системе цифровой телевидеосвязи, а на бумаге издаются только литературные тексты, справочники и некоторые научные труды — то есть, те книги, которые всегда может понадобиться взять с собой туда, где нет аппаратуры связи. Конечно же, если вы хотите просто узнать новости, вы можете устроиться поудобнее перед любым свободным терминалом — слушайте и смотрите сколько угодно. Но вы попросили газету. И тут я в самом деле бессильна: для вас пришлось бы строить специальную типографию.
      — А законы, программные документы? Речи вождей, в конце концов?
      — Важные документы существуют в сетях, а законы, конечно же, изданы и на бумаге. Вы можете их изучить, если захотите. Правда, для этого нам придётся выучить наш язык — насколько я знаю, переводов на русский для наших нормативных документов не существует. А вот в сетевом терминале автоматика предложит вам практически точный перевод любого заинтересовавшего вас текста.
      — Постойте, постойте? Что значит «на нашем языке»? Мы что, не в Советском Союзе?! Я попал за границу?! Или мы… в Грузии?
      — Мы с той стороны Кавказа, которая принадлежала когда-то русским, — поправила девушка. — Но уже очень давно нет ни Грузии, ни Советского Союза, ни понятия «за границей». Даже русский язык остался анахронизмом, значение его теперь безусловно, но невелико — так в прошлом было с греческим, латынью, интернациональным английским.
      — Что вы говорите?! Больше нет СССР?! Так где же я? Как теперь эта страна называется? Коминтерн?!
      — Добро пожаловать на Объединённую Землю, — девушка-негатив повела вокруг себя рукой, показывая капитану на дальние горизонты.
      — А… держава?! Наш герб. Наш флаг… Наша столица! Послушайте, отведите меня к терминалу, я хочу послушать голос Москвы, раз уж здесь невозможно просто открыть газету…
      — Боюсь, услышать голос Москвы здесь тоже будет невозможно, — ответила медсестра. — Москвы больше нет.
      Фоминых вдохнул — и почувствовал, что не сможет выдохнуть.
      — Как это «нет»? — спросил он, заикаясь и кашляя.
      — Так же, как нет Вашингтона, Сиэтла, Пекина. Москва давно сгорела в пламени мировой войны, хотя Россия и не участвовала в ней напрямую. Террористы взорвали её давно… много столетий назад.
      — А как же… он? — Фоминых окончательно опешил.
      — Кто — «он»?
      — Сталин…
      — Насколько я помню, он умер своей смертью, не дожив почти столетия до эпохи взаимоистребления капиталистических держав.
      — Как так — Сталин умер? Не может быть!
      — Умер и был похоронен, уверяю вас, — пожала плечами девушка. — Что в этом вас так удивляет?
      — И как же теперь нам… без него?
      — Да справляемся как-то. Вообще, не понимаю вашего изумления. Вы что, рассчитывали, что один человек проживёт столько столетий?
      — Я думал, что наука найдёт способ… Подождите, вы уже пару раз сказали о столетиях. Сколько же времени я провалялся в больнице?! Не столетия же!
      — Всего три недели, — успокоила его медсестра. — Но перед этим вы провели тысячу триста тридцать восемь лет в вечной мерзлоте Новосибирских островов.
      — Не может быть! Врёте! — разозлился капитан.
      — Зачем мне говорить неправду? — удивилась девушка. — Вы сами можете всё проверить, с помощью средств связи — прямо сейчас, а через пару дней и лично.
      Фоминых оперся на свою странную трость.
      — Что же мне тогда делать? Как теперь жить?
      — Добро пожаловать в коммунистический век, товарищ, — смеясь, сказала темнокожая медсестричка.

      Два дня Фоминых провёл в раздумьях. Сперва он ещё пытался выстроить между собой и той ситуацией, в которой он оказался, стенку недоверия, но стенка эта получалась непрочной; интеллектуал его времени, не верящий никому и ни во что, кроме нескольких полупризрачных догматов, смог бы убедить себя в ирреальности окружающего мира, но практичный разум капитана МГБ усваивал реальность такой же, какой воспринимал её — без лишних искажений, внесённых беспокойным воображением. Кроме того, Фоминых не слишком-то был склонен чему-нибудь поражаться. Полуграмотный крестьянин из-под Тобольска, «выдвинувшийся» на коллективизации и попавший от сохи на партийную учёбу в Москву, Фоминых испытал уже в своей жизни немало подспудного восхищения перед техникой и природой, перед богатством столичной жизни, роскошью магазинов и ресторанов, перед тем мистическим и сладким источником материальных благ, которое с детства ассоциировалось в его сознании со словом «заграница». Став сотрудником НКВД, он неожиданно для себя приобщился к этим благам и сам; на этом фоне дальний район Якутии, где он жил в последние семь лет, казался ему всего лишь безопасным убежищем, берлогой для зимней спячки, пробуждение от которой привело бы в конце концов к новому головокружительному нырку в столичные сытые волны. А вот говорила же мама: не проси у бога, получишь! — и зимняя спячка получилась в конце концов настоящая, на тринадцать аж долгих веков! Зато в конце концов попал туда, куда все вокруг собирались, да хрен, между прочим, доехали! Это ж надо: Фоминых-то прямиком в коммунизм попал! Тут, небось, и о старости можно не печалиться (если только они тут из стариков клей варить не начали), да и до старости землю потоптать бы неплохо. А если б ещё доказать, что все эти годы не числился в нетчиках, что замёрз на проклятой Индигирке, выполняя долг чекиста — так можно считать, что и вообще в люди выйдет! Шутка ли: получается, тыщу триста лет Фоминых на службе числился! Это ж одних отгулов сколько накопилось! Можно и на родину съездить будет, могилку мамину повидать, а потом в Ленинграде-городе (Москвы-то вроде бы нету больше) завалиться в какой-нибудь кабак и оторваться как следует за всё своё индигирское многолетнее сидение! И с бабами тут неплохо (Фоминых уже несколько раз представлял, как взлезает на темнокожую медсестричку-негатив, заломив ей предварительно ручки-шоколадки средь прутьев старинной никелированной кровати с шариками — так, помнится, не раз и не два делал он со своей Ульянкой в последние годы московские). Впрочем, с бабами придётся подождать: пришьют ещё аморалку, отмывайся потом! Главное сейчас — доказать, что был при деле, что не просто так эту тыщу лет на холоду лежал, как медвежий окорок. Да вот беда: свидетелей нет, и архивы московские, небось, погорели… вместе с Москвой, туды их всех, а!
      Наутро второго дня после пробуждения навестил он доктора-азиата, хорошо знавшего русский язык. Зэка, из тех, что на фронте бывали, говорили, что доктора да медсёстры — самая понимающая братия, что служивого человека они зря мурыжить не станут, скажут всё как есть, да и документы нужные найти помогут. Доктор казался непростым, подходов к нему у Фоминых не было, но капитан решил попробовать и взять доктора лобовой психической атакой.
      — Хорошо я у вас тут полежал, полечился, — сказал он, — а теперь мне пора уже на службу возвращаться. По начальству представиться надо, оружие табельное и так далее.
      Азиат посмотрел на него с явным ужасом.
      — Куда ж вы на службу-то возвратитесь, уважаемый? Службу вашу закрыли давно, ещё в Советском Союзе. А начальство, насколько я помню, судили как преступников. Придётся вам теперь выбирать мирную профессию.
      Фоминых ничуть не удивился, что начальство судили как преступников (так и раньше бывало), а вот от мирной профессии с удивлением отказался.
      — Я дал присягу, — сказал он, — и мой долг — охранять государственную безопасность от внешних и внутренних посягательств. Я, между прочим, тыщу триста лет стоял на страже завоеваний коммунизма.
      Врач откровенно рассмеялся.
      — Вы ошибаетесь, — сказал он. — Вы тысячу триста лет лежали замороженным. В общем-то, этот факт снимает с вас вашу долю исторической ответственности. А теперь пора переучиваться. Мы не нуждаемся в охране конституционного строя.
      — Но позвольте, — запротестовал капитан, — как же вы боретесь с внутренней оппозицией?
      — А зачем нам с ней бороться?
      — Она разлагает наше единство!
      — Замечательная мысль! — подтвердил доктор. — Оппозиция поляризует общество и создаёт движущую силу для общественных процессов. Это диалектика! Не будь оппозиции, мы бы навсегда застряли на одном из переходных этапов, а с ней мы имеем возможность непрерывно совершенствовать нашу формацию.
      — Тем более! Как известно, по мере совершенствования общественных отношений всё более обостряется классовая борьба…
      — Кто вам сказал такую ересь?! — воскликнул доктор.
      У Фоминых внутри чуть кишки не перевернулись.
      — Как кто?! — воскликнул он. — Товарищ Сталин!
      — Забудьте эту ерунду как можно скорее, — дружески посоветовал доктор, щуря свои узкие монгольские глаза. — Мы живём в бесклассовом обществе, с экономической точки зрения мы все — коллективные владельцы наших средств производства. Откуда же здесь возьмётся классовая борьба? Есть, конечно, борьба научная, идейная, даже своего рода фракционная борьба, но это уже как раз пережитки — они отомрут сами собой, выполнив до конца свою историческую миссию.
      — А вредители? Кто-то защищает государство от вредителей?
      — Вопрос о государстве для нас отдельный и сложный, я рекомендовал бы вам вернуться к нему позже. А вредителей у нас почти нет — если, конечно, не считать вредителей сельского хозяйства. Если человек или группа людей охвачены деструктивным порывом на том основании, что обвиняют общество в пренебрежении их правами, они могут предъявить обществу счёт за это пренебрежение. Это будет восприянто с чрезвычайным вниманием: ведь если наша система позволила ущемить чьи-то права или интересы, любой гражданин может оказаться впоследствии в таком же ущемлённом положении. Обычно между группой несогласных и представителями общественных институтов, виновных в нарушении прав, ведётся гласная дискуссия, и стороны приходят к разумному выводу, устраивающему их.
      — А потом? Нарушителей ведь наказывают?
      — Зачем? Им приносят извинения… Хотя может случиться и так, что шум поднимался по какому-нибудь глупому поводу. В этом случае получается, что нарушители наказывают сами себя: ведь глупость не приносит ни славы, ни чести. Поэтому у нас стараются быть осторожнее с обвинениями в адрес общества или коллектива… как и с обвинениями в чей-нибудь конкретный адрес.
      — А если преступники успевают навредить? Скажем, разрушить завод или фабрику.
      — Они должны будут восстановить утерянное по их вине. Так гласит закон. На практике же этот вид преступлений встречается исключительно редко и обычно связан с чрезвычайными обстоятельствами, которые суд и общественное мнение обязательно принимают в расчёт. В целом, сознательное вредительство у нас экономически невыгодно, а следовательно — нерационально. Как и большинство других видов преступности.
      — Но ведь кто-то поддерживает порядок и борется с правонарушениями?
      — Гражданский дозор. Есть такая организация. Но они не профессионалы, следовательно, вряд ли вас устроят. Впрочем, если вы располагаете профессиональными знаниями по криминалистике, следственным действиям, боевым искусствам задержания и так далее — вы можете оказаться неоценимы в качестве инструктора. Как вы, наверное, уже догадались, специалистов такого рода у нас мало, а они иногда бывают востребованы!
      Фоминых хотел сказать, что вся эта система кажется ему дикой, но передумал: в чужой монастырь со своим уставом лезть не было смысла.
      — А как бы мне всё-таки работу по способностям подыскать? — тревожно спросил он.
      — Вот подлечитесь — и подыщете, — успокоил его врач. — Без дела не останетесь, не волнуйтесь. В крайнем случае, учиться пойдёте.
      — Да куда ж я учиться, в тридцать восемь лет?
      — Ну, учится же ваш соотечественник… Работает и учится, прекрасно себя чувствует, а ему ведь семьдесят четыре года, вдвое больше, чем вам — это не считая, конечно, тех лет, что вы оба пролежали с ним во льдах.
      — Это кто такой — мой соотечественник?
      — Демьянов, бывший политзаключённый. Вы с ним знакомы, не так ли?

      Известие о том, что Демьянов жив, напугало Фоминых и одновременно наполнило его какой-то странной злобной радостью. Теперь он был не одинок перед лицом этого странного пугающего будущего! На Земле появился не просто его современник — живой свидетель его деяний, несостоявшаяся жертва, которая лишь по стечению обстоятельств ушла из его ловчих сетей. Проклятый апрельский лёд, проклятый старик Демьянов! Кто же знал вообще, что он побежит оттуда — в таком возрасте, тощий, больной? На что он рассчитывал — на давнюю свою дружбу с якутами и тунгусами, населявшими эти края? Да, Демьянов умел сходиться с людьми. Даже в лагере он сумел завоевать себе уважение заключённых, не только социально-опасных, но и обычной уголовной братии. В деле сказано было, что он целыми вечерами пересказывал соседям по бараку старые каторжные легенды — и про былое житьё-бытьё в царских острогах, и про нравы тамошних плоскорожих дикарей, а иногда и вообще вёл опасную агитацию, пересказывая своими словами слышанные им когда-то шаманские песни. В песнях этих фигурировали главным образом герои классово чуждые: то какие-то якутские нойоны и боотуры, то подозрительный бурят Абай-Гэсэр, бывший, судя по описаниям, чем-то вроде нашего Христа, только драчуном и многожёнцем. Всё это светило Демьянову следующим сроком, если бы только в его силах было дотянуть нынешний, но годы, голод и усталость явно брали своё — проклятый лишенец выглядел в глазах лагерного начальства скорым кандидатом в могилку. А вот поди ж ты — сбежал! Сбежал и окопался здесь, в светлом будущем, завоевания которых он предал некогда навек, оскорбив светлое имя товарища Сталина.
      А ведь мог бы стать человеком! Демьянов этот начинал ещё до революции, подпольщиком. В одиннадцатом Столыпин сослал его за Байкал (хоть и барин был, а понимал всю опасность болтунов!) — Демьянов бежал, работал нелегально в Финляндии, затем перебрался в эмиграцию, в Сан-Франциско. В четырнадцатом партия вернула его, поручила агитацию против войны — он справился, да так, что был схвачен в пятнадцатом и сослан на каторгу в самое захолустье. Снова бежал! В феврале семнадцатого уже был в Питере, встречал Ленина на Финляндском вокзале, в мае арестован был контрразведкой Временного правительства, был освобождён мятежными кронштадтцами, в революцию участвовал в захвате городских угольных складов, жёг труп Распутина, воевал с белоказаками, после революции искал по всей стране нефть, а потом бокситы (что такое «бокситы», Фоминых не знал, но предполагал, что это очень важная вещь, раз её розыскам уделялось столько внимания). Товарищ Сталин видел Демьянова близко четыре или пять раз, удостоил его своего личного внимания, представлял к высоким государственным наградам. И вдруг — такая чёрная неблагодарность! Хотя что тут удивительного: жена Демьянова расстреляна была за связь с троцкистами, а муж и жена, как известно, одна сатана. Страшная штука — променять на воспоминания о какой-то бабе всё: партийную честь, награды, уважение и любовь товарища Сталина… Фоминых даже подумать об этом не мог без трепета! И вот теперь старик Демьянов, потерявший от цинги почти все зубы, живёт тут, в новом советском мире, где никто и не знает, наверное, о его предательстве. Про предательство все забыли. И про товарища Сталина-то все забыли, что им тут какой-то Демьянов! Но ничего: он, Фоминых, не забыл! Он посмотрит в глаза этому негодяю, из-за которого он оказался на льду весенней Индигирки без шапки и тёплого ватника, с одним наганом в руке и плоской фляжкой местной «ханжи» в брючном кармане. Каково-то ему в тёплом коммунистическом завтра?!
      Демьянов опять работал где-то в Восточной Сибири — техником на пищевом комбинате. Попутно он и в самом деле учился: второй год подряд (его нашли и разморозили намного раньше) изучал заочно современную геологию, и изучал, видимо, неплохо. Это немного удивило Фоминых: как такой старик может вновь приспособиться к активной жизни в изменившемся мире? Читая новости, он узнал, что этот случай отнюдь не первый: ещё сто лет назад во льдах за Новой Землёй нашли и вернули к жизни замёрзшего моряка-помора времён Ивана Грозного, после чего тот прожил ещё двадцать семь лет и даже написал какие-то очень ценные книги об искусстве парусного дела. А на ихнем капиталистическом Лабрадоре тридцать лет назад откопали и оживили золотоискателя, замёрзшего заживо от долгого голода. Отогревшийся золотоискатель вник в мировую ситуацию, сказал по-ихнему «Ол райт!», и теперь изволит руководить зимним лагерем. (От слова «лагерь» у Фоминых сперва полезли на лоб глаза, но потом он смекнул, что «зимний лагерь» — это что-то вроде лагеря пионерского или спортивного, то бишь, одно только слово и осталось.) Словом, пример Демьянова ничего особенного собою не являл. А это внушало надежду: наверное, и он, Фоминых, не пропадёт тут без нужды.
      Сперва Фоминых думал позвонить Демьянову по здешнему телевизору (удивительный прибор, внутри экрана — как будто окно, и открывается оно прямо наружу, к собеседнику, полное ощущение, что смотришь на происходящее через проём в стенке). Потом передумал: таких, как Демьянов, нужно брать на пушку. Он приедет к нему лично, и все дела! А там уж посмотрим, до чего они договорятся — бывшая жертва и бывший преследователь, волей случая оказавшиеся в соседних клетках зоосада!
      Поездку свою Фоминых готовил тщательно. Немного изучил здешний язык, привёл в порядок подгнившие зубы (отлично тут делают, два часа возни, а совсем ничего не замечаешь, только смотришь с открытым ртом какое-то кино и никак не можешь взгляд оторвать от экрана). В столе заказов готовой одежды нашёл себе френч и защитного цвета брюки, вместо форменных сапог надел высоченные, на шнуровке, ботинки. Форма, конечно, была та ещё: в таком полувоенном обмундировании в его времена ходили завхозы в провинциальных домах культуры. Драповое пальто с высоким воротником и фуражка дополнили облик капитана. Не хватало лишь служебного нагана и «корочек», но ведь Фоминых и не арестовывать Демьянова собирался — ехал, как он сам себя убеждал, просто «поговорить по душам», потолковать о жизни с современником-врагом, занесённым в будущий этот мир. Но в глубине души понимал Фоминых, что лукавит он, что кривит душой: поездка эта казалась ему чем-то вроде экзамена. Нет мира между жертвой и преследователем. Кто-то один должен восторжествовать. И вся дальнейшая жизнь капитана Фоминых, вся его надежда и вера зависели теперь только от того, кто теперь здесь правит своё торжество — преследователь или жертва!

(Окончание следует)

P.S. В обычное время я внимательно прислушиваюсь к суждениям знатоков того или иного вопроса о том. что, например, "малиновая опушка у капитана МГБ должна вылезать только с задней стороны". Будучи подобны флюсу, они, тем не менее, бесплатно выполняют функцию бета-ридеров. Но вот как раз вчера я получил рецензию на одну свою повесть; рецензия эта открывалась следующими знаменательными словами: "Я, конечно, ни разу не литератор, но как животновод, не верю вообще ни одному слову, написанному тут автором". (Повесть была вовсе не о животноводстве и притом фантастическая.) Так вот. после такой рецензии "животноводов" попрошу не беспокоиться: иначе я капитану МГБ "малиновую опушку" точно с задней стороны вставлю!

Остальные типы рецензий (т.е., не основанные на утверждении "автор полный профан, а между тем позволяет себе..."), конечно же, принимаются и рассматриваются с интересом.
Комментарии 
11th-Aug-2009 03:34 pm (UTC)
Зачотный крео, пешы исчо
11th-Aug-2009 04:12 pm (UTC)
Хорошая, годная тема. Многие как-бы-коммунисты будут в обиде, чую.
11th-Aug-2009 05:58 pm (UTC)
Чую битву размороженных умов!
А как-бы-коммунистам так и надо.
12th-Aug-2009 04:51 am (UTC)
Угу... Дискуссия разморозка с отморозком:) Впрочем, капитан Фоминых, ИМХО, еще имеет некоторый шанс отделаться вправленными мозгами.
*Задумчиво прогнозирует последствия столкновения капитана Фоминых с адмиралом*
Как-бы-коммунисты сюда вряд ли полезут, ага...
12th-Aug-2009 06:59 am (UTC)
Я ставлю на адмирала вообще без всяких сомнений!
А герою надо не мозги вправлять. Какие тут мозги, если он сам себя уёжил до полной неузнаваемости...
13th-Aug-2009 05:53 am (UTC)
Ну почему же? У капитана вполне есть мозги, надо только к ним правильно обратиться:)
13th-Aug-2009 09:55 am (UTC)
"Товарищ мозг, разрешите обратиться!" :)
13th-Aug-2009 01:35 pm (UTC)
Хорошая модель будущего. Жду продолжения!
13th-Aug-2009 01:45 pm (UTC)
Надо потом сравнить со Стругацкими, у них там хороший коммунист в будущее попал, а у Вас плохой, даже интереснее на поведение посмотреть.
Выпуск подгружен %mon%