?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
Окончание рассказа. 
18th-Aug-2009 01:15 pm
редакторская колонка

Расчёт по времени


(Окончание)

      От мраморных виадуков посадочной зоны большого железнодорожного вокзала отправлялся в дальний путь преогромных размеров вагон — четырёхэтажный, с верандами, домина с маленьким сквериком на крыше, укрытым от непогоды и встречного ветра прозрачным колпаком. Вагон этот парил сам по себе невесомо над тремя рядами толстых труб, проложенных вместо рельсов через ставропольские пшеницы. Фоминых осмотрелся, недовольно засел в своё купе (вагонище-то вон какой сделали, а купе — крошечное, не повернёшься!), поискал проводников — сперва глазами, а потом вслух, по-местному, с добавлением пары-тройки русских выражений, когда терпение совсем уж кончилось. Проводников не было. Немногочисленные пассажиры, тихие и вежливые люди — наверняка интеллигенция — несколько раз подряд объяснили капитану, что никаких проводников тут не надо: сел в поезд, и езжай. Фоминых расстроился. Во-первых, у него была плацкарта, чтобы никакой наглый командировочный или мещанская мамаша с сопливым ублюдочком не вздумали оспорить его койку в вагоне; в отсутствие же проводника некому было предъявить плацкарту, а заодно и потребовать крепкого, по-особому заваренного чаю с таёжными травами и водочкой. Во-вторых, когда-то в молодости он услышал от лектора, что люди будущего непременно будут летать по всем своим личным делам на таких специальных маленьких самолётиках, которые за час куда угодно долетают, и разбиться на них вовсе нельзя. То, что тыщу лет спустя Фоминых пришлось ехать через всю Россию на поезде, пусть даже и таком шикарном, вызывало у него чувство протеста.
      — А всё почему? — сказал он сам себе вслух. — Потому что Сталина забыли! Был бы вам Сталин — летали бы сейчас, а так вот сидите и ползайте по же-дэ! Тараканы буржуазные, мешочники, мать вашу!
      Вагон, впрочем, отнюдь не полз. Вихрем промчавшись по кубанской степи, он чуть качнулся на дорожном стыке и ловко встроился в длиннющую цепочку таких же здоровенных вагонов, тянувшихся гирляндой в восточном направлении. Информационное табло сообщило, что скорость поезда достигла расчётных двухсот пяти километров в час. Промелькнула внизу Волга, вырос и пропал на восточном её берегу огромный город (Сталинград, наверное, прикинул Фоминых), дальше вновь потянулись поля, похожие на шахматы. В полях работали невиданные машины. Этого всего можно было ожидать от будущего, и капитана это быстро перестало интересовать. Сейчас его всё острее глодала одна и та же мысль: какое место он сам сможет занять в этом странном будущем?
      Несколько раз уже Фоминых думал о том, что его нынешняя профессия — «профессия чекиста», как он называл себя и своих коллег в общем смысле — быть может, не так уж и нужна в этом новом мире; всё прошлое сгорело, отжив свой век, и новые отношения породили новые конфликты, а также и новые способы их решения, не требующие оперативно-розыскной работы. Он думал о том, что это бы его вполне устроило: прежняя душа Фоминых — упрощенное до предела самосознание выросшего на бедной земле крестьянина — просилась вновь к крестьянскому труду. Но во времена его детства и скудной юности труд крестьянина был непочётным, неуважаемым, плодов давал мало, а требовал много; теми крохами, что вырастали, приходилось поневоле делиться, и тогда новый Фоминых, выросший, поднявшийся на коллективизации, уже один раз вырвал из себя и отбросил эту желудочную тягу к «землице-матушке» — отбросил как пережиток, чуждый классовым интересам, а также интересам личным. Новый Фоминых устроился в жизни лучше — гораздо лучше! Его сверстники, так и оставшиеся за плугом в родной сибирской провинции, либо погибли или покалечились на войне, либо вернулись к тому же, с чего и начинали — разорённым избам и тяжкому труду, часто становившемуся подневольным. Для них оставались неведомыми символами шоколад, «Абрау» и «Герцеговина», пульманы и такси; не для них играли дрожащими пальцами скрипачи и пианисты, вырванные спецмашинами из дому в три ночи; ни один из этих мужичков, жестоко поколачивавших своих простецких Дунек и Манек, даже помыслить себе не мог и десятой доли того, что Фоминых едва ли не каждую ночь проделывал со своею Ульянкой — дочерью ленинградского профессора, барышней образованной и во всех отношениях тонкой когда-то натурой. Новому Фоминых претила сама мысль вернуться в крестьянство; «мужичков» он считал низшим видом человеческого материала, годным лишь для постройки самых грубых контуров здания новой государственности. Он давно привык осознавать себя элитой, высшим элементом организации, и отказаться от этой мысли значило для него первым делом отказаться от себя самого. Себя же капитан Фоминых любил и уважал.
      Оставалось только одно: найти в этом новом мире элиту, высший класс общественной структуры, и суметь доказать её лучшим представителям (здесь капитан полагался на интуитивную свою мужицкую хитрость), что он, Фоминых, всегда был и остаётся в этой элите человечком необходимым. Демьянов играл в этом плане важную роль: если удастся найти его, поговорить с ним и вывести его на чистую воду, а в этом Фоминых не сомневался, то у капитана будет право явиться пред очи местного начальства не с пустыми руками: я, мол, не просто так тут оказался, я вредителя и смутьяна поймал в вашем собственном чистеньком обществе! А всё почему? Потому что капитан МГБ Фоминых хорошо знает, на чьей стороне сила, а значит, и вся правда мировая! Впрочем, прямо о таких вещах не говорят; надо бы ввернуть, что поколение наше дралось за этот строй, за этот мир, за жратву ихнюю и вагоны разукрашенные, и если б не усилия Фоминых, который себя от Москвы добровольно отлучил и на Индигирке сгноил заживо — как знать, может, и не видать бы им всем тут победы коммунистической общности. Был бы троцкизм какой-нибудь, и всё. Или войны бы не было.
      Но чем дальше Фоминых вникал в повседневную организацию жизни этого мира, тем меньше у него оставалось надежд на возвращение своего статуса. Большинство людей и так жило неплохо, а члены разнообразных Советов (власть тут была советская, но, судя по всему, какая-то бесконтрольная) особенными привилегиями, видимо, не пользовались. В принципе, это было нормлаьно — товарищ Сталин тоже так говорил в своих программных речах, что главной задачей власти является всемерное улучшение жизни народа. Местные вожди, видимо, пошли по тому же пути, но неясно было — за счёт кого это улучшение производится; ведь если где-то чего-то прибудет, то в другом месте убудет непременно, это же диалектика, азы, в любой партшколе это сразу проходят! Опять же, что б они тут себе ни думали, но не следовало забывать и про обострение классовой борьбы в условиях приближения; чем лучше люди живут, тем лучше хотят жить отдельные люди — это тоже нерушимое правило, человек человеку не просто волк, а гад ползучий, последнее вырвет у соседа, детей его передушит, чтоб только самому повыше залезть, поближе к солнышку. Ну как, скажите на милость, они тут определяют, кому надо, а кому не след проявлять это естественнейшее человеческое чувство?!
      И Фоминых всё мрачнее присматривался к людям, что окружали его в роскошном вагоне поезда, стремительно мчавшегося сквозь бывшую Россию на далёкий её северо-восток.

      Вагон прибыл на станцию назначения поздно ночью. Фоминых поразило то, что многие пассажиры не стремились покинуть поезд как можно скорее — спали безмятежно в своих маленьких купе-конурках на откидных диванах и совершенно, казалось, не заботились о том, что станция уже конечная и вагон дальше никуда не идёт. Сам Фоминых не одобрял такой распущенности; он умылся и вышел на перрон. Здесь было по-осеннему холодно. Шёл мелкий дождик, умытые каплями дождя часы над перроном показывали три часа двадцать минут. По самодвижущимся лестницам, как в метро, Фоминых миновал вокзал и вышел в город. Здесь дождя не было. Над головой на страшной высоте кружились каплевидные трамвайчики кольцевого монорельса, но капитану торопиться было некуда: он пошёл пешком.
      В привокзальном скверике стояла статуя ядрёной бабы в чём мать родила. Фоминых плюнул с досады, ушёл в дальние кусты — от греха подальше. Рассея, называется! Ни единого бюста Ленина, ни Маркса даже по дороге ни разу не попалось! Ещё, небось, культурными людьми себя считают! Дураку ведь известно, что баб голых при капитализме делали, а советское искусство должно быть пролетарским. А иначе, как сейчас — раз, и все мозги набекрень!
      Светившая сквозь кусты вывеска отвлекла капитана от мрачных мыслей. Вывеска была написана русскими буквами! Фоминых отодвинул рукой мокрые ветки, разобрал слово «Закусочная» и решительно двинулся туда — дождь вновь потёк слякотно с небес, подгоняя капитана укрыться от непогоды.
      В закусочной было безлюдно. Фоминых нерешительно присел за столик — сбоку выскочило меню, от которго слюнки потекли. В больничке на Кавказе кормили сытно и даже вкусно, но не сказать чтоб разнообразно — всё больше какая-то пастила с разными вкусами. Тут же имелись окрошка и расстегаи, суп с грибами и холодец, печёная говядина и курица с мочёной брусникой, медвежатина и севрюга, раки, ватрушки, копчёный сиг и кумир всей русской кулинарии — пробойная белужья икра. Только употребить было нечего; предлагались в основном детские напитки — квас, взвар, морсы разные, минеральные воды и какие-то ещё загадочные «Саяны». Чай предлагался в самоваре, были ещё и кофе двух сортов — с молоком и по-турецки. Удивили Фоминых кисели: они предлагались в списке блюд, а не напитков. Но согревающего так ничего и не нашлось.
      Капитан заказал французскую булку, икру и раковое масло, балык, холодец, кулебяку и чай с баранками. В стене щёлкнуло, зашипело; минуту спустя выехал преогромный поднос еды, расписанный под Жостов. Размеры порций поразили воображение Фоминых. Он принялся есть с наслаждением, откусывая огромные куски и думая с неудовольствием о том, что тут, при этом ихнем коммунизме, людишки зажрались сверх всякой меры и не думают уже ни о чём, кроме голых баб в привокзальных сквериках. Интересно, а если провести тут чистку на предмет разложения? Рано, Фоминых, рано! Как бы тебя самого отсюда не вычистили, если дёргаться начнёшь сверх меры! Что тебе тут, жрать невкусно, или обидел кто? Сиди пока и не рыпайся, капитан, мы люди невеликие, ждать приучены, а наше время придёт ещё, тогда и задёргаешься — будь спокоен! Тогда-то ты и получишь свой полный и окончательный расчёт по времени, за все просрочки и тягомотину в этой странной командировке в будущее.
      На каждой тарелке с яствами в углу отпечатана была мелкая, чёткая надпись местными загогулинами; заинтересовавшись, капитан перевёл: «Ленский ППК. Секция русской кухни». Вот те на! Так Демьянов ведь работает на этом самом ППК! Вот теперь и будет предлог наведаться: эх, ещё б обнаружить в этой кухне какой-нибудь изъян! Мясо в кулебяке, правда, было подозрительное: без прожилок и очень ровное какое-то, такого мяса почти и не бывает. А вдруг тухлое? Уж тогда бы он, Фоминых, свою партию выиграл с ходу: как говорится, раз-два, и в дамки! Явный ведь был бы случай вредительства.
      С потолка спустился вдруг самовар — настоящий, с трубой и живым огнём внизу; только раздувать вместо сапога надо было специальным мехом. Да и вообще, самовар выглядел современно; видом он больше напоминал паровоз. Только теперь Фоминых заметил между делом, что внутренняя обстановка закусочной вовсе не располагает к мысли о русских трактирах: удобные столы, пружинящие мягкие полукреслица, матовые стены с живописными картинами. Вот разве что пейзажи на картинах русские, да жостовская роспись на подносах и металлических бортах. Докатились тут, похоже, родства не помнят, и невдомёк им, что сам товарищ Сталин выпил однажды за великий русский народ, за его культуру!
      Доев баранки, Фоминых расстроился по-настоящему. Он встал, собравшись уходить; спустившаяся сверху коробочка с тремя кнопками попросила его оценить работу кафе-закусочной, нажав на одну из трёх клавиш — «хорошо», «удовлетворительно» и «неудовлетворительно». С чувством выполненного гражданского долга Фоминых выставил закусочной низшую оценку и направился искать демьяновское место работы. Было уже полшестого, а вставали тут рано, смены начинались с шести, это Фоминых успел усвоить твёрдо, чтоб потом знать точно — кто тут вовремя на работу приходит, а кто прогульщик, лодырь и рвач.

      Демьянов работал в тихом просторном зале, из пола которого росли три больших котла. Юная тоненькая девушка ходила вокруг этих котлов с каким-то гибким хлыстом в руке, а Демьянов, облокотившись на перила длинной галереи, смотрел сверху на то, как она ходит.
      — Опять окисляет? — крикнул он девушке.
      — Похоже, мясо с конвейера идёт окисленное, — разочарованно ответила та. — Допуск в пределах узкой нормы, но вкус…
      — А почему мясо проходит оптические анализаторы?! Я сейчас же остановлю котлы! И надо вызывать калибровщика прямо из лаборатории!
      — Останавливайте, Дем! — крикнула девушка. — Я вызову!
      Упругим шагом она пробежала мимо застрявшего в дверях Фоминых, кивнув ему на ходу, и выскочила в длинный коридор, освещённый тёплыми розовыми светильниками.
      Фоминых вскарабкался по лестнице на галерею, где стоял Демьянов. Демьянов нажимал одну за другой какие-то кнопки; в такт этим нажатиям гасли лампы на большом пульте в дальнем конце галереи.
      — Ну что, Демьянов, — по-русски обратился к нему капитан, — полгода работаем, и уже первая авария на производстве? Как интересно!
      — Уже не первая, — грустно ответил Демьянов, продолжая нажимать и выключать. — Четвёртый раз анализатор заваливает. Неужели это так сложно — выставить фильтры ровно на сто пятьдесят майред?
      — Смотря с какой целью выставлять, — загадочно ответил Фоминых. — Если, скажем, фильтровать что-нибудь, так это ровно на сто пятьдесят надо. А вот если вредить и народ травить — тогда, может быть, наоборот, сто шестьдесят лучше? Или там сто сорок, а, Демьянов?
      Тут Демьянов наконец-то развернулся. Фоминых посмотрел ему глаза в глаза — гипнотическим, особенным, следовательским взором, не оставлявшим намеченной жертве ни единого шанса. Мельком капитан отметил, что Демьянов выглядит помолодевшим: пропали старческие морщины, пропали отёчные мешки под глазами (лагерный врач говорил — от сердца), даже седина поубавилась: волосы социально опасного элемента стали цвета соли с перцем. Лет сорок на вид, не больше, подумал Фоминых. Так глянуть со стороны, получимся чуть не ровесниками. Ах ты, старая колода!
      — А вы кто, собственно? — с бесцветным любопытством в голосе спросил Демьянов.
      — Я — воля трудового народа, — дрожащим голосом ответил Фоминых. — Я — воля товарища Сталина. Думал, тут от меня скроешься, в будущем, гад ползучий, вражина?! Накося, выкуси!
      И Фоминых предъявил Демьянову дулю.
      Тот спокойно сжал перед собой ладони, показав две фиги в ответ.
      — Выкуси сам, — ответил он. — Это тебе лично, а это — твоему товарищу Сталину, собаке бешеной, извергу! Я про тебя слышал краем уха, да не думал, что у тебя совести хватит мне на глаза попасться. А теперь — пшёл вон, опричник, псина шелудивая! Пшёл, живо, пока я из тебя холодец не сварил, всё равно материал в котле сегодня бракованный!
      На мгновение Фоминых опешил. Он ожидал от этого разговора многих разных поворотов. Демьянов мог начать оправдываться, мог проповедовать свою собственную правоту, мог приняться стыдить капитана и даже ругать его; но во всех этих случаях разговор должен был с самого начала принять характер последней дуэли между опытным, матёрым преследователем и настигнутой им жертвой; сила — так или иначе — должна была оказаться на стороне капитана МГБ. Он просто не привык к отпору. И вдруг он сам оказался объектом агрессии, потенциальной жертвой — в этом у Фоминых не возникало даже сомнений, ибо тон Демьянова был удивительно и определённо серьёзен. Демьянов готов был убить его, Фоминых! Более того — в этом тоже не приходилось сомневаться — попадись сейчас Демьянову сам товарищ Сталин, и он тоже пал бы жертвой этого распоясавшегося вредителя!
      Оставалось одно решение — атаковать первым. Фоминых был без табельного оружия, но знал самбо и, как ни крути, был помоложе Демьянова. В одном рывке он выкрутил болевым захватом обе демьяновских фиги; кости и сухожилия вредителя затрещали. Но старикан и сам оказался не промах: Фоминых получил хороший удар в солнечное сплетение, разжал захват, отлетел на три шага в сторону, задыхаясь от неожиданности и боли. Демьянов бросился на него — капитан закрылся рукой от пинка в лицо, но пропустил второй — в почки.
      — Как ты смеешь! — прошипел он сквозь мутную боль. — Меня… дзержинца… коммуниста!
      — Не называй себя коммунистом, мразь! — Демьянов, отступив к стене галереи, растирал вывернутые руки. — Такие, как ты, коммунистов убивали. А ты — опричник, слуга империи. Пёс, в общем! Тебе тут не место, это не твой мир и не твоё будущее, ты не за это боролся, убирайся теперь отсюда ко всем чертям…
      Это был ответ на тот самый вопрос, который всю дорогу задавал себе Фоминых.
      Он был оглушающим, как удар деревянной киянки по голове.
      И он был правдивым.
      Фоминых встал, угрюмо поглядел на Демьянова. Откашлялся с надрывом, повернулся и побрёл вниз, по лестнице. Весёлая и беззаботная жизнь капитана МГБ кончилась навеки. Проклятое это будущее!
      — Что случилось, Дем? — донёсся снизу голос тоненькой девушки. — Вам нехорошо?
      — Старость не радость, так у нас говорили раньше, — ответил Демьянов. — Ну что, вызвала специалиста?
      — Да, скоро будет. Страшный! Вы котлы выключили? Идёмте тогда играть в водный теннис, всё равно три часа ещё работы не будет, а я спать хочу.
      — Думаешь, в бассейне полегчает?
      — Обязательно! — весело крикнула девушка.
      Демьянов медленно спустился по лестнице, продолжая растирать руки. Девушка взяла его за локоть и повела куда-то по длинному коридору, освещённому неяркими розовыми лампами.
      Капитан Фоминых остался в одиночестве.

      За гулкой остывающей крышкой большого котла, вделанного в пол, что-то ещё продолжало кипеть и булькать. Студень варят, с ненавистью подумал Фоминых. Заклеить бы им пасти этим студнем! На работе валандаются, на Сталина лают как хотят, преступники у них по галёркам разгуливают, как короли! Ну в задницу такое будущее! Хоть бы открыть крышку и наплевать им туда, в этот студень!
      Фоминых вдруг захлестнула весёлая ярость. Ну, теперь он знает, что делать! Он напомнит этому миру о своём существовании! Сейчас он устроит им такой буржуазный холодец, что тут пол-завода горючими слезьми умоется! И больше всего — этот самый Демьянов, который среди рабочего дня свой цех бросил незакрытым и с бабой в бассейн пошёл. Есть же у них персональная ответственность! А он, Фоминых, как раз тут ни за что и не отвечает; он человек тёмный, во льду найденный, всякое случается в жизни — кто его, убогого, пытать станет? Впрочем, захотят, так станут, конечно же. Ну, заодно и проверим — с коллегами, так сказать, познакомимся! Сейчас, сейчас…
      Он резво взобрался на оставленную Демьяновым галерею. Пульт управления котлами мерцал многочисленными рычагами и кнопками, подсвеченными то снизу, то сбоку. Фоминых со зловещей радостью вывернул один рычаг до отказа в сторону, противоположную той, куда крутил Демьянов. Погасшие лампочки на контрольном щитке вспыхнули. Фоминых почувствовал, как мурашки ползут у него по коже от восторга. Он схватился за второй рычаг, дёрнул — что-то засвистело, красная сигнальная лампа в центре замигала ярким тревожным огнём. Вот так, подумал Фоминых. Вот так!
      — Эй, на мостике! — крикнул вдруг снизу незнакомый мужской голос.
      Фоминых отскочил от пульта, как нашкодившая кошка.
      — Выключите-ка котёл, — повелительным тоном приказали снизу.
      Капитан нерешительно положил руку на рычаг. Или оставить? Нет, лучше выключить. Обладатель такого голоса шутить уж точно не станет. Он привёл оба рычага в то положение, в котором оставил их Демьянов. Что дальше?
      — Идите-ка сюда, — негромко приказал обладатель повелительного голоса.
      Фоминых осторожно выглянул через перила. Голос принадлежал невысокому — ростом, пожалуй, по грудь капитану — рыжеволосому человеку с крупным носом. У рыжего были пышные усы и свирепый, пронзительный взгляд, которым он наградил Фоминых между делом. В крепких зубах рыжий яростными движениями грыз и мусолил нечто, похожее на мундштук.
      — Вы, вы! — сказал он, тыча рукой в Фоминых.
      Капитан не заставил себя повторять дважды. Он чувствовал, что с этим человеком лучше не спорить.
      — Давно на вахте? — спросил рыжий.
      — Я… он ушёл со смены, — забормотал капитан. — В бассейн ушёл. С женщиной.
      — Я не спрашиваю про женщину, — негромко, но твёрдо напомнил рыжий. — Я спрашиваю: вы давно на вахте?
      — Минут пятнадцать, — прикинув, отозвался Фоминых.
      — Плохо, — жёстко произнёс рыжий. — Мало.
      — Я… — сказал капитан нерешительно. — Позвольте объяснить… я всё исправлю…
      — Нет, не исправите, — сказал рыжий, вынимая изо рта мундштук. Вокруг него вдруг отчётливо запахло мятным маслом и кожей. — Вредительство натуральное. Раньше за такое расстреливали.
      Фоминых вдруг понял со всей отчётливостью, что несколько минут назад он стал самым настоящим вредителем. Только сейчас ему со всей ясностью представились возможные последствия этого шага. Ноги капитана подкосились, он рухнул на пол, чувствуя, как свет меркнет в его глазах.
      Очнулся он сидящим на стуле. Рыжий сидел напротив, внимательно глядя ему в глаза.
      — Полегчало? — спросил он без тени сочувствия.
      — Да… вроде… я…
      — Хорошо, — сказал рыжий. — Тогда давайте работать.
      — Я всё скажу, — с готовностью предложил Фоминых.
      — Прекрасно. Тогда скажите мне для начала, почему светофильтры из стекла марки сорок четыре оказались вставленными в пищевой оптический анализатор? Двенадцать майред туда-сюда — это им уже не цветность, что ли? Так нет, у вас на фабрике нашлись умельцы, которые вырезали стекло фильтров под совершенно неподходящую рамку, потом поставили эту рамку в анализатор при минус двадцати двух градусах, а теперь требуют калибровщика? Умелые руки этих начинающих вредителей только что запортили около семи тонн мяса, и я этого спускать не намерен!
      Он вдруг ткнул мундштуком в сторону Фоминых.
      — Планета этого спускать не намерена! — с ноткой явной угрозы в голосе добавил он.
      Фоминых вдруг почувствовал облегчение.
      — Да я же здесь ни при чём, товарищ! — закричал он. — Я же и сам говорю: вредительство! И я тоже считаю, что мы должны наказать…
      — Попробуй, накажи! Самоучки-рационализаторы, дорвались, довыступались! — взъелся рыжий. — Будут опять хныкать: молодые специалисты, то да сё! Лишить паразитов чести, вот будет мера воспитания! А тут… — рыжий тяжело задышал.
      — Так я и главного вредителя тут знаю, — окончательно обрадовался Фоминых.
      — Главный вредитель сидит в оптическом институте! — оборвал его рыжий. — А вы, раз знаете, так должны были остановить его, а не потакать здесь, на производстве!
      — Я с ним даже дрался, — признался Фоминых.
      Рыжий окинул его любопытным взором.
      — Давно?
      — Только что.
      — Раньше надо было драться! Ну да ладно: делу не поможешь. Мясо теперь уже только на пищевой желатин пойдёт. А драться мы потом будем в институте. Я из них за каждый майред престиж теперь повыдавлю! А вы сейчас смените оптические фильтры на нормальные, а потом поедете со мной. Мне нужен свидетель всех делишек этой вредительской банды. Опять же, мне нужен кто-то, кто умеет драться! Набрали в бригаду молодёжь, бесхребетников, слова поперёк старших сказать не смеют: ещё бы, авторитет!
      Фоминых вдруг вытянулся по струнке.
      — Я в вашем распоряжении, товарищ, — сказал он.
      — Угу, — бросил рыжий. — Сможете сменить светофильтры, или побежим за инструкцией к котлам?
      — Инструкция — дело полезное, — ненавязчиво намекнул Фоминых.
      — Тоже верно. Порядок должен быть! — Рыжий вновь ткнул мундштуком чуть ли не в грудь Фоминых. — А к полудню — будьте готовы; на самолёт, и прямо в институт. Возьмём тёпленькой эту банду, у них как раз рабочее утро начнётся, я из всех по очереди душеньку-то повытрясу… Кругом — свободны — работать шагом марш!
      Фоминых рефлекторно отдал честь, потом вспомнил, что он без головного убора, смутился и полез на галерею искать инструкцию к котлам.

      — Надо же, — сказала Ирина, облокотившись о бортик бассейна. — А я и не думала, что такое возможно.
      — Такие, как он, при любой власти прекрасно устраиваются, — пожал плечами Демьянов.
      — Но ведь есть же общественное мнение. Есть закон.
      — Общественное мнение стало возможным учитывать только после повсеместного распространения технологий связи. Это написано в вашем учебнике истории, — заметил Демьянов. — В наше время общественное мнение было хорошо отрежиссированной постановкой. Дефицит информации был бешеный! Человек фактически ничего не знал и ни в чём не понимал, а его в это время ещё и уверяли, что он живёт в «век информационного стресса». А закон… Закон зачастую олицетворяли такие, как этот тип. Ты знаешь, я тут вспомнил вдруг, что про него рассказывали в лагере — он свою жену убил. Просто так, чтобы убить женщину. И ничего, сошло с рук!
      — Демон какой-то, — содрогнулась Ирина, — душегуб.
      — Какой он демон! — презрительно бросил Демьянов. — Демон — сила сознательная, а этот… Варнак он и жлоб, вот и вся его характеристика. Прибиться к жирному куску, а окружающим жизнь изгадить по возможности, чтобы, как говорится, мёдом не казалась.
      — Мёдом?
      — Поговорка такая. Значит — чтоб не жили слишком хорошо. Я вот ещё думаю, не зря ли я его оставил в машинном зале?
      — Там сейчас техник придёт, фильтры менять. Он этого субъекта быстро приставит к делу. Техник — страшный человек, второй месяц угрожает расправиться с ребятами из отдела рационализации, а заодно заняться и оптическим институтом.
      — Институтом я бы тоже занялся, — кивнул Демьянов. — Надо ж было сообразить — поставить фильтры из фолиевого перекального стекла в холодную зону! И всё-таки, пойду я назад, на вахту. Что-то беспокоит меня, не сотворил бы этот жлоб чалдонский какую-нибудь мелкую пакость.
      — Сотворит — так подотрём, — беззаботно сказала девушка. — А вот как он с таким характером жить дальше будет? Устроиться-то он, положим, сможет. Амбиции ему быстро поукоротят. Будет жить, работать, кормиться понемножку. Но ведь потом-то, рано или поздно, он станет всё-таки нормальным человеком! Нельзя же до бесконечности оставаться такой тупой сволочью, верно? И вот мне страшно подумать — что он сделает с собой, когда у него в конце концов совесть проснётся? А, Дем?!
      — Знаешь, Ирина, — подумав, сказал Демьянов, — я бы на это не рассчитывал.

Новосибирск, август 2009
Комментарии 
18th-Aug-2009 09:05 am (UTC)
Открытый финал:) Как человек оптимистичный, хочу надеяться, что капитан вправит себе мозги на место:)
18th-Aug-2009 10:44 am (UTC)
Опять ты про мозги. Причем тут мозги, когда уже не в логике дело, а в инстинкте! Это ж протозоида, амеба! Сожрать ближнего и нагадить на нижнего - больше амебу ничто не заботит. На языке жлобья это называется "приспособиться".
Прежде чем апеллировать к мозгам, надо их пробудить, а для этого надо знать, зачем, собственно. Вот если у него будет ответ на вопрос "зачем" и этот ответ не будет звучать как "приспособиться", то еще можно чего-то ждать...
18th-Aug-2009 09:07 am (UTC)
Хэппи-энд. Фоминых будет жить долго и счастливо, если только у него не проснется совесть. А она не проснется :)
18th-Aug-2009 09:25 am (UTC)
Вопрос сложный. Даже если совесть проснется, здравый смысл вряд ли заснет. А он говорит: прошлого не исправишь, зато в будущем можно многое сделать для теперешнего общества. Да, ломка неизбежна, но если капитан ее переживет - станет нормальным человеком.
18th-Aug-2009 10:14 am (UTC)
Да. Но для меня, собственно, главный хэппинес даже не в том, что негодяй получает надежду на исправление, а что даже если он не исправится (точнее сказать, не раскается), большого вреда он в этом мире не натворит. (То есть с т.зр. внешнего наблюдателя он исправится.) Утопия проходит проверку на устойчивость.
18th-Aug-2009 10:52 am (UTC)
К счастью для всех, он НЕ станет нормальным человеком. Там нормальные не нужны, там нужны настоящие.
А вообще-то сделать из амебы человека в этих обстоятельствах может (помимо понимания логики этого, непривычного существования) только одно - большая, БОЛЬШАЯ любовь. К женщине, к работе, к чему угодно. Но как-то у меня не сложилось впечатления, что этот обломок старого "строя" способен на любовь. Ну не верю, ну вот такой я Станиславский.
18th-Aug-2009 10:45 am (UTC)
За всё время его внутренних монологов совесть даже кончик хвоста не показала - значит, совсем отмороженная. Пока-то еще очнется, болезная. Хотя совесть убить - это одного Сталина мало...
18th-Aug-2009 05:40 pm (UTC)
Ох, проклянут вас за собаку товарища Сталина...
Выпуск подгружен %mon%