?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
Мантра Шунахшепы (I). 
26th-Oct-2009 08:59 am
редакторская колонка
В этой небольшой новелле отдельные читатели, любящие выискивать друг у друга заимствования, могут усмотреть сюжетные аналогии с романом Стивена Кинга "Зелёная миля". В действительности же фабула этой истории чуть менее, чем полностью, взята из книги "The Last Executioner" - мемуаров последнего государственного палача Королевства Таиланд. По соображениям авторского права, а также из моего личного уважения к Таиланду и тайскому народу, я перенёс место действия рассказа в соседнюю страну Юго-Восточной Азии, изменив имена и названия, а также ряд событий и размышлений, сопутствующих им.

Большинство персонажей, выведенных в этой новелле, также являются вымышленными.

Мантра Шунахшепы


      Это случилось осенью 1976 года, когда только-только окончился сезон дождей.
      После шестилетнего следствия полиция задержала в провинции Кинтабури двоих граждан Лаоса, проживавших постоянно на территории нашей страны; в Кинтабури у них были семьи и дома. Полицейское следствие установило, что эти два человека, Сомнун Ситваен и Тануки Висатджаван, виновны в серии террористических актов против авиабазы американских ВВС, располагавшихся в Кинтабури. Террористы совершили четыре акта саботажа в 1969 и 1970 годах. Ими выведены были из строя семь американских тяжёлых бомбардировщиков Б-52, до того успешно сражавшихся во Вьетнаме против коммунистов. Кульминацией их преступной деятельности стало 2 сентября 1970 года, когда на базовом складе авиабомб прогремел мощный взрыв, унесший жизни семерых американцев и тяжело ранивший нашего гражданина, работавшего уборщиком лётного поля.
      Третьим человеком, арестованным по тому же делу, стал молодой учёный-фольклорист Сиддхи Вирайяна, индиец по происхождению, родившийся и живший в столице. Сиддхи по рождению принадлежал к касте брахманов, изучал индуизм, затем окончил университет в Европе, стал историком религий, а позже — фольклористом. Ещё в молодости он спутался с красными и не раз бывал пойман за распространением агитационной литературы. Полиция доказала, что именно через Сиддхи террористы связывались с ядром своей организации в столице — таинственной тёмной силой, прямо на терроитории нашей страны ведущей борьбу с американцами и поддерживающей Вьет Конг.
      Следствие не заняло много времени. Восемнадцатого октября 1976 года национальное телевидение страны оповестило сограждан, что председатель правящего Военно-революционного комитета генерал Киттекаран, ознакомившись с выводами следствия, подписал суммарный ордер на смертную казнь всех троих террористов. Седьмого ноября того же года все три преступника должны были быть расстреляны в центральной государственной тюрьме Суранто.

      Тюрьма Суранто — неприятное место на окраине столицы, прикрытое от постороннего взгляда зеленью тамариндовой рощи. За деревьями — широкая открытая прогалина, к которой ведёт дорога от магистрального шоссе. На прогалине стоит бетонный четырёхугольник, открытый сверху — это наружный периметр тюрьмы; внутри, в шести одинаковых зданиях-блоках, крытых раскалённым от зноя алюминием, ютятся примерно полторы тысячи заключённых, по триста на блок. Перед блоками есть большая бетонированная площадь с беседками, где происходят встречи примерных заключённых с их родственников. В стороне расчерчена бейсбольная площадка, хотя в нашей стране мало кто умеет играть в бейсбол; площадка эта, однако, содержится в образцовой чистоте и очень нравится американским посетителям из разных миссий и гуманитарных организаций, часто бывающих в Суранто по своим делам. С другой стороны стоит кухня с открытым навесом, где готовится еда для заключённых, а по праздникам — для персонала и гостей; в будние дни еда эта состоит из похлёбки, в которую брошены маленькие кусочки чеснока и папайи. Над площадью возвышается семиэтажная сторожевая башня, дизайном повторяющая в миниатюре Всемирный Торговый Центр; сейчас это кажется насмешкой, и башню снесли в позапрошлом году, но в те дни сторожевая башня часто восхищала американских гостей своими формами и дизайном.
      Позади бараков возвышается покатая крыша буддийского храма, вплотную прилегающего к наружной стене. Здесь проходят всякого рода религиозные церемонии; сюда же доставляют тела казнённых, вне зависимости от их вероисповедания; монахи совершают над телами последние обряды и передают их для кремации родственникам. Мы — гуманный и цивилизованный народ, похороны казнённых мы позволяем проводить самим семьям, и у нас в стране не принято выставлять счёт родственникам казнённого за приведение смертного приговора в исполнение и связанные с этим процедуры. Когда я читаю о том, что в Красном Китае это не так, моё сердце сжимается от гнева.
      Сама казнь происходит в большом помещении рядом с храмом; это низкий, плоский сарай с двускатной крышей и верандой на три стороны, снабжённой смотровыми окнами. Перед зданием на украшенной цветами лужайке стоит древнее изваяние Ямы — демона смерти, наказывающего виновных в их загробной жизни за содеянное на земле зло. По традиции, статуя Ямы — последнее, что видит приговорённый перед тем, как ему завязывают глаза и везут, как груз, на тачке в помещение для казни. Здесь его привязывают к высокому бетонному кресту, заставляя обхватить крест руками и коленями; голова и плечи приговорённого опираются при этом на горизонтальную перекладину креста. Затем смертника отделяют от остального мира деревянной ширмой с прорезанным в ней отверстием, затянутым белой материей. В нашей стране белый цвет — символ скорби и траура.
      В углу помещения стоит на подставке большой флаг красного цвета; распорядитель казни, убедившись, что ширма установлена, берёт в руки флаг и занимает позицию у стены. Тогда наступает очередь наводчика. Из специального металлического чемодана наводчик извлекает автомат, используемый для казни, и устанавливает его на станину в центре помещения. С помощью винтов и зажимов автомат перемещается в такую позицию, чтобы ось его была направлена в центр белой материи, загораживающей прорезь в ширме. Удовлетворившись своей работой, наводчик покидает помещение, и это служит сигналом к тому, чтобы внутрь вошёл палач.
      Работа палача — самое простое действие во всей процедуре исполнения смертного приговора. Палач дважды салютует — сперва официальным представителям власти, наблюдающим за казнью через левое смотровое окно, а затем приговорённому. Отдав честь, палач наклоняется к наведённому предварительно автомату и ждёт сигнала от распорядителя казни. Как только распорядитель опускает красный флаг, палач нажимает на спуск. Поток пуль из автомата легко прорывает матерчатую ткань, за которой находится спина преступника — его сердце и спинной мозг. Выпустив очередь, палач собирает гильзы и докладывает распорядителю о количестве истраченных зарядов. В то же самое время в помещение входит тюремный врач и, не отодвигая ширму, осматривает казнённого. Если приговорённый мёртв, конвой приводит дежурную бригаду, состоящую из заключённых. Дежурная бригада отвязывает тело от креста, омывает водой труп и пол и уносит жертву в морг, где через полчаса она ещё раз подвергнется медицинскому осмотру. В течение этого получаса распорядитель, палач и наводчик дожидаются вместе с врачом на улице, под статуей бога Ямы — в той самой беседке, где смертнику завязывают глаза. Так бывает, если нет других смертников, чья очередь расстаться с жизнью приходит в тот же день.
      По истечении получаса врач осматривает казнённых и подтверждает факт их смерти. Дактилоскописты снимают с них последние отпечатки пальцев, чтобы исключить возможность ошибки и иметь гарантию, что казнён нужный человек. Составляется рапорт, заверенный комендантом тюрьмы и официальными чиновниками; тело поступает в храм; расстрельная команда получает сутки отпуска и награду наличными, после чего разъезжается по домам.
      Конечно, случается, что всё идёт не так уж гладко. Бывает, что выстрелы не убивают приговорённого, и он начинает подавать признаки жизни прямо на бетонном кресте, едва оправившись от вызванного пулями шока. В таких случаях палач вынужден вернуться в помещение для казней и использовать ещё один магазин с патронами. Гораздо хуже, если казнённый приходит в себя прямо в морге; это зрелище, поистине жуткое, заставляет иногда конвойных офицеров совершать отчаянные поступки — например, прыгать на грудной клетке казнённого, чтобы из него как можно быстрее вышла вся кровь. Обычно, однако, присутствующим удаётся сохранить порядок; тогда казнённого вновь привязывают к кресту, и палач выпускает в него полную обойму пуль, водя стволом автомата по всему полю из белой материи. Вторую очередь на моей памяти не переживал никто, однако были случаи, что смерть наступала с большой оттяжкой — от кровопотери и дыхательной недостаточности, когда лёгкие казнённого переполнялись его собственной кровью. К счастью, такие случаи очень редки и составляют едва ли десять-двенадцать процентов от общего количества.
      Вот почему труд членов расстрельной команды признаётся тяжёлым и награждается дополнительным отпуском, не говоря уж о деньгах. Выносить такое раз за разом становится всё труднее; привычка здесь борется с опытом. Власти нашей страны делают всё возможное, чтобы облегчить труд тех, кто вынужден этим заниматься: участники расстрельной команды, не видят своей жертвы, всегда отделённой от них экраном-ширмой. Функции всех сотрудников полиции, осуществляющих казнь, строго разделены, и даже палач не может считаться главным соучастником узаконенного убийства; ему доводится нажимать на спуск автомата, но не он выносит приговор, не он привязывает приговорённого к каменному кресту, не он наводит смертоносную машину в центр белого квадрата, за которым бьётся живое человеческое сердце.
      Мне страшно представить, как бы всё это было, живи я в менее цивилизованной стране. Я читал, что в Советской России приговорённого ставили на колени, заставляя опираться головой и локтями на мешки с песком; затем палач приставлял к его спине пистолет и пускал пулю ему в затылок, либо в сочленение между грудными и шейными позвонками, после чего делал ещё один контрольный выстрел — в голову. Так было казнено сорок два миллиона узников, не желавших мириться с безбожными идеями Маркса или нарушившими одно из многочисленных советских табу. В коммунистическом Китае приговорённого привязывали к столбу, а палач расстреливал его из автомата в упор на глазах у многочисленных зрителей. При этом во все стороны летели кровь и клочья тела, разорванного экспансивными пулями. Труд палача в таких условиях становится адом, а в наше время он ещё и опасен, поскольку врачи доказали, что разлетающаяся кровь преступника может распространять гепатит В и СПИД. Я не знаю, смог ли бы я выдержать такую страшную работу, особенно не получая за свой труд никакой дополнительной награды! По счастью, наше правительство уже много лет следует цивилизованным стандартам. Процедура расстрела в нашей стране призвана в наибольшей степени оградить от неприятных подробностей психику свидетелей и труд палача.
      Я знаю всю эту механику потому, что в те годы я входил в расстрельную команду центральной тюрьмы. Мне довелось расстреливать тех троих, которых приговорил к смерти Военно-революционный комитет осенью 1976 года: я был наводчиком, мой напарник Ли Тэнкуо — палачом, а распорядителем казни стал в тот раз сам Шаворет Тахук-Фаном, комендант тюрьмы Суранто.

      Вечером шестого ноября я был вызван в кабинет коменданта и получил от него предписание о казни. Мероприятие было назначено на 16:00 завтрашнего дня. Предстояло расстрелять не обычных преступников, а политических заключённых, и нам надлежало подготовиться наилучшим образом. Среди приглашённых свидетелей должна была присутствовать мать одного из лётчиков, погибших в ночь диверсии на авиабазе от рук террористов. Комендант рассказал мне, что младший сын этой женщины тоже был во Вьетнаме лётчиком-бомбардировщиком, летавшим на ночные миссии на Ф-4. Вьетконговцы расстреляли его машину, когда он пикировал на контролируемую красными деревню, чтобы сбросить мощную газотопливную бомбу. Дети, стоявшие внизу, рассказывали потом, что самолёт и бомба взорвались одновременно прямо в воздухе, и лётчик сгорел заживо. Ужасная смерть! Я не мог не посочувствовать матери, потерявшей в этой войне двоих красивых и сильных сыновей.
      Эти мысли стали ещё сильнее, когда я вернулся домой. Рампати, моя жена, и оба моих ребёнка, радостно встретили меня на пороге. Мои малютки всегда доставляли мне радость, как и я сам был радостью своего отца. Кто-то, кажется, Конфуций, будучи уже стариком, приходил каждый вечер к своим ещё более дряхлым родителям, раздевался и играл в углу в игрушки — он знал, как любовь к малютке трогает и ласкает родительское сердце. Я мечтал о том времени, когда мои сын и дочь вырастут, но в ту пору мне казалось, что я могу вечно наслаждаться теми краткими мгновениями, когда они, ещё совсем крошки, резво бегают и суетятся по дому.
      Рампати приготовила традиционный ужин из риса, рыбы и фруктов. Мы вместе совершили маленькое жертвоприношение натам — духам-хранителям нашего дома — и сели за стол. По дороге с работы я купил детям новые выпуски «Бэтмена» и «Чудо-женщины», и мои чудесные малыши погрузились в чтение с головой. Рампати неспешно рассказывала мне о своих делах — она работала в маленьком магазинчике книг напротив рынка Сампратай, — поздний вечер дышал тишиной и покоем. Я рассказал Рампати, что завтра будет казнь троих террористов. Жена обрадовалась этому: каждый расстрелянный приносил нам премию в полторы тысячи, то есть почти в пятнадцать долларов, а детей пора было одевать и обувать в очередной раз, причём сынишка непременно хотел в этом сезоне ходить в джинсах «под американские» и в модной рубашке-сафари. Сорок пять долларов были теперь очень кстати в вечно расплывающемся семейном бюджете.
      Той ночью мы с женой, люди не первой уже молодости, страстно любили друг друга. Мир казался нам прекрасным и открытым, будущее постепенно переставало тревожить нас, и наши дети были рядом с нами, как и должно было быть — всегда.
      Утром седьмого ноября я принял душ и надел парадную форму, как того требовал протокол. В семь часов я выехал из дому в сторону тюрьмы Суранто, до которой нужно было добираться около часа. В это время суток на столичных дорогах у нас царит неразбериха; правила почти не соблюдаются, и очерёдность проезда определяется прежде всего упорством водителя и дороговизной его автомобиля. У меня был седан «рено» 1952 года выпуска, поэтому большинство машин уступало мне путь, и я без приключений доехал до Суранто.
      Как всегда в день казни, ворота тюрьмы осаждены были журналистами. Допуск внутрь получили только американские корреспонденты и сьёмочная группа нашего национального телевидения; остальные довольствовались сплетнями или теми жалкими крохами информации, которые им удавалось получить от более удачливых коллег. Большинство из них ограничивалось фотографией сторожевой башни и главных ворот тюрьмы, у которых стояли неподвижные охранники — гвардейцы Военно-революционного комитета.
      В одиннадцать часов появились три полицейских минивэна, каждый под эскортом двух джипов с мигалками. Медленно преодолев толпу журналистов, они въехали в распахнувшиеся ворота и, минуя главную площадь тюремного комплекса, направились сразу к административному зданию в южной части тюрьмы. Три человека, выведенных под конвоем из машин, были пока что единственными среди нас, кто не знал, что несколько часов спустя их жизням было суждено оборваться.
      Убедившись, что преступники доставлены, я вновь сел в машину и покинул тюрьму. Я направился в Департамент исполнения наказаний, где получил под расписку металлический чемодан с двумя автоматами «томпсон», верой и правдой служившими нашей тюрьме с 1934 года. Для расстрела троих преступников к автоматам полагалось шестьдесят патронов, но фактически тратить почти всегда приходилось намного меньше: пули «кольт» сорок пятого калибра с крестообразной насечкой в передней части, которыми стрелял автомат, обладали фантастической убойной силой. Как правило, на женщину достаточно было шести-семи пуль, для менее выносливых мужчин с гарантией хватало трёх-четырёх. Это тоже кое-что значило: стоимость сэкономленных пуль, хотя и небольшая, прибавлялась к жалованию палача и наводчика — такова была традиция. Впрочем, в семьдесят шестом году на эти деньги можно было купить разве что лишнюю выпивку.
      Когда я вернулся, было около трёх часов дня. Я заперся в своём маленьком кабинете, занавесил окна и приступил к зарядке оружия. Автоматы были смазаны и очищены мной собственноручно ещё после прошлой казни; я ещё раз проверил, что ничего не заедает и все механизмы работают гладко, как хорошие часы. Все патроны тоже были в порядке; пропилы на головках пуль, самая частая причина дефектов, выглядели на сей раз абсолютно безупречно. Всё же я отобрал и отложил несколько патронов, выглядевших хуже остальных. Их было четыре или пять — за давностью лет я уже запамятовал это.
      Снарядив пулями магазины автоматов, я уложил оружие обратно в чемодан и направился к павильону, где происходили казни. В беседке под статуей бога Ямы уже сидел кто-то из приговорённых; ему только что завязали глаза, в руки вложили букет цветов — символ того, что преступник раскаивается и просит прощения, и буддийский священник из тюремного храма произносил над ним последние слова духовного напутствия. Свидетели казни уже сидели на стульях вокруг смотровых окон павильона, дожидаясь, когда жертву ввезут на тачке внутрь и привяжут к расстрельному кресту.
      Ко мне подошли распорядитель казни, которым, как я уже писал, в этот день был сам комендант тюрьмы майор Шаворет Тахук-Фаном. Мы звали его просто Тахук. Майор был демократичного нрава и страдал полнотой; он прекрасно знал английский и всегда свободно общался с франками. Вот и сейчас его сопровождал франк — американский журналист по фамилии Смайлвуд, работавший на Эй-Би-Си.
      Оба подошедших приветливо поздоровались со мной. Мистер Смайлвуд угостил меня настоящей кока-колой, видимо, недавно вынутой из холодильника, и, по совету коменданта, передал ещё бутылку апельсинового лимонада для моих детишек. Я сунул бутыль в рабочую сумку и вежливо поблагодарил. Мистер Смайлвуд спросил, нельзя ли ему будет присутствовать при казни в самом помещении, где проводится экзекуция. Комендант ответил, что это против правил, но ради такого гостя он, несомненно, пойдёт на нарушение существующего регламента. Тогда франк спросил, можно ли ему будет привести с собою свою съёмочную группу, но в этой просьбе комендант вежливо, но категорически отказал ему.
      Внимание мистера Смайлвуда переключилось целиком на меня. Он спросил меня, возбуждает ли меня одобренное государством убийство. Я сказал, что эта работа вызывает у меня отвращение, но я осознаю её необходимость и важность для защиты завоеваний нашего общества. Журналист захотел узнать, есть ли у меня другие мотивы, кроме общегражданских, чтобы выполнять эту работу. Я рассказал ему о своих малышах, Синпо и Теу, которые нуждались в заботливом и состоятельном отце. Я прибавил также то, что преступление, подобное тому, что совершили сегодняшние приговорённые, не должно оставаться безнаказанным. Я напомнил о страданиях матери, потерявшей двоих детей на вьетнамской войне, и прибавил, что как отец и как гражданин я считаю справедливым возмездие, которое должно было свершиться сегодня.
      Американец был так растроган, что дал мне двадцатидолларовую бумажку, наказав купить что-нибудь своим детям. Он не выглядел богатым человеком, одежда на этом франке была самая простая, и я растрогался, поняв, сколь великодушным был его дар.
      В это время два охранника усадили первого из приговорённых в деревянную тачку и повезли его в помещение, предназначенное для расстрелов. Дверь за ними осталась открытой. Ещё два охранника вкатили в дверь ширму на колёсиках, стоявшую до тех пор под навесом в передней части павильона. Я спросил, в каком порядке решено расстреливать, и комендант ответил мне, что первым казнят Тануки, за ним последует Сомнун, а индийский учёный примет свою участь последним: таково было личное распоряжение генерала Киттекарана.
      Я пожал плечами, и мы направились внутрь — делать свою работу.

      Когда я вновь распаковал чемодан и установил оружие на станину, ширма была уже поставлена. От привязанного к кресту Тануки меня отделяло затянутое материей окошко в ширме, и я едва лишь мог слышать его тяжёлое дыхание — дыхание нераскаявшегося человека. Я всегда знаю, когда преступник раскаивается перед смертью. Тогда он плачет, и дыхание его прерывается от слёз. Но тяжкие, ритмичные вздохи этого злодея не содержали в себе ничего, кроме ненависти.
      Тремя поворотами больших кремальер я направил дуло автомата на центр белого окошка в ширме и вышел, пропустив в двери стоявшего наготове Ли Тэнкуо. Ли был китайцем, выходцем из какого-то малого народа, репрессированного коммунистическим правительством Китая ещё в тридцатые годы. В свои тридцать семь лет он смотрелся сущим ребёнком: низенький, смуглый, коренастый человек со склонностью к выпивке. В тот день я видел его в последний раз, и, конечно же, я даже не знал, какая ужасная судьба ждала его спустя всего пять месяцев. Неисповедимы законы кармы, приводящие в движение жизни и судьбы людей!
      В дверях Ли кивнул мне, затем тщательно прикрыл двери за собой. Свидетели на боковых верандах негромко зашумели, переглядываясь. Спустя всего несколько секунд из павильона раздался короткий грохот автоматной очереди. Прошло ещё полминуты, и Ли вышел наружу. Из раскрытых дверей несло кислым пороховым дымом.
      — Сколько пуль? — спросил я у своего напарника.
      — Четыре, — ответил он. — У него и так неясно на чём душа держалась. Врач сказал, что он умер от шока, первая же пуля убила его.
      Мы посмотрели друг на друга.
      — Отчего же он был так ослаблен?
      — Не знаю. Его допрашивали американские военные. У них свои счёты с красными, сам понимаешь. Второй, кстати, выглядит ничуть не лучше. А вот с индийцем, чувствую я, придётся повозиться, и крепко.
      — Выглядит здоровяком? — с сомнением спросил я.
      — Дело даже не в этом, — с какой-то несвойственной ему задумчивостью проговорил Ли Тэнкуо. — Знаешь, он йог. Настоящий йог, а не клоун-факир, который дурачит легковерных франков. Он знает какие-то вещи, от мысли о которых мне становится по-настоящему страшно. И он говорит, что он невиновен.
      — Они все так говорят, Ли. — Я попробовал подбодрить напарника, потому что никогда раньше не видел его таким взволнованным. Меня по-настоящему испугала мысль, что Ли Тэнкуо может напортачить. Тогда вся процедура казни сорвётся и пойдёт наперекосяк, и не видать нам с женой моей сорокапятидолларовой премии. Мысль об этом приводила меня в ярость.
      — Успокойся и выкинь из головы дурные мысли, — сказал я. — Очисти свой разум, думай позитивно. Какая разница, виновен он или нет? Нам предстоит казнить его, и всё.
      Ли Тэнкуо криво усмехнулся.
      — В том-то и дело, — сказал он неестественным, напряжённым полушёпотом. — Он поклялся нам, что пустит свои знания в ход и что мы не сумеем так просто казнить невиновного!

      Слова Ли не произвели на меня особенного впечатления. У палача тяжёлая работа. Нервные срывы и пьянство на ней — вполне частое явление, но на службе это не должно отражаться. Я ободрил Ли несколькими малозначащими фразами и отправился внутрь, где к кресту уже привязали второго террориста — Сомнуна. Тахук, ждавший меня с флагом в руках, негромко сказал мне, что обоих лаосцев казнят с кляпом в зубах, а букеты цветов — знак милосердия и прощения к палачам — приходится привязывать к их рукам полотенцами.
      — Негодяи не просто сознались в своём преступлении, они горды, что помогали красным и убили нескольких американцев, — прошептал комендант мне в ухо, не выпуская флага.
      Я кивнул. Собственно говоря, меня это не так уж интересовало. Справедливое возмездие свершалось при нашем прямом участии, а что там говорят или делают осуждённые на смерть — этим можно было бы и пренебречь. Хотя лично я не понимаю такого отношения к собственной жизни и смерти. В такие моменты человек должен отстраняться от суетной ненависти и отправляться мыслями куда-то туда, где ждёт его семья — близкие, нежно любимые люди. Стоит ли разменивать последние мгновения жизни на суетную игру страсти? Ведь у этих людей были семьи, видимо, любившие их и нуждавшиеся в их участии. Почему они не помнили о семьях, совершая свои злодеяния? Разве они не догадывались, куда приведёт их этот опасный и скользкий путь? Должно быть, злое семя, однажды проросшее в таком человеке, постепенно убивает в нём последние остатки человеческого облика. Каким нужно быть злодеем, чтобы ради нелепых убеждений переступить через самые святые чувства, какие только есть в нашем мире?!
      Я наклонился к автомату, навёл прицел и вышел. Стоящий у стены Тахук кивнул мне и поднял повыше руку с флагом. Ли Тэнкуо снова зашёл внутрь, и вновь раздалась короткая очередь: три пули оборвали жизнь Сомнуна Ситваена.
      Когда тело вынесли из помещения в морг, на моих часах было шестнадцать часов сорок семь минут. Оставалось покончить с индийцем-филологом Сиддхи Вирайяной, почистить автоматы, и я мог отправляться назад в Департамент исполнения наказаний, а оттуда домой, к моим малюткам и моей нежной маленькой Рампати.

(Продолжение следует)
Выпуск подгружен %mon%