?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
Мантра Шунахшепы (II). 
26th-Oct-2009 09:19 am
редакторская колонка
      Ровно в семнадцать часов ширма с белой прорезью скрыла от наших глаз Сиддхи Вирайяну, последнего из несчастных, обречённых сегодня умереть. Вспотевший от жары и духоты комендант так и не выпустил флага. Он кивнул мне, когда я вошёл, и прислонился к стене. Я заметил, что китель его мундира промок от пота насквозь.
      Я навёл орудие казни и вышел. Ли Тэнкуо тяжело вздохнул и сделал шаг к дверям, чтобы занять моё место. Я ободряюще сжал его плечо, он сказал что-то и закрыл за собой двери. Моя работа была сделана. Облокотившись на перила балюстрады, как это делали ковбои в американских фильмах, я стал ждать автоматной очереди. Прошло несколько минут, но выстрела не последовало. Свидетели у окон гудели всё громче и громче, как мясные мухи. Некоторые встали. Прошло ещё минут пять, но ничего не происходило. Наконец, двери раскрылись и из помещения вышел журналист, мистер Смайлвуд. На его рубашке были маленькие пятна крови, и он бессмысленно тёр их носовым платком.
      — Автомат заело, — сказал он, заметив неожиданно меня.
      Это была моя проблема, но я не выразил ни малейшего удивления или беспокойства.
      — Для этого у нас предусмотрен резервный автомат, — сказал я. — Он ставится на ту же станину, так что наводка не теряется, и…
      — Резервный тоже заело! — воскликнул франк.
      Я почувствовал, как земля уходит меня из-под ног. Оружие, используемое для казни, было целиком на моей ответственности. Любой отказ в его работе означал провал лично для меня. Я с тревогой подумал о Рампати, о своих детишках — что будет с ними, если их отец оскандалится вот так вот, на важнейшей с политической точки зрения экзекуции? Видимо, не лучше чувствовал себя и палач. Ли Тэнкуо вышел на веранду, с тревогой посмотрел на меня и повторил то, что сказал американский журналист: оба автомата наглухо заклинило.
      Мир померк вокруг меня, когда я вошёл внутрь. Внутри, как ни странно, было спокойнее, чем снаружи. Тахук с флагом в руках стоял в углу, автомат лежал у него в ногах, второй стоял на станине. В окошках было темно от недоуменных лиц свидетелей казни.
      Я осмотрел автомат, стоявший на станке. Он выглядел совершенно нормальным. Я попытался передёрнуть затвор, но затвор заклинило. Ошарашенный, я машинально щёлкнул флажком предохранителя. Флажок провернулся с некоторым усилием, и это навело меня на мысль, что механизм предохранителя резервного автомата, возможно, заедает. Я пару раз щёлкнул им и передёрнул в конце концов затвор. Неиспользованный патрон вылетел наружу, рама затвора с масляным клацанием встала на место. Я осмотрел автомат ещё раз и тихо сказал коменданту тюрьмы про предохранитель. Тот кивнул мне, и я заметил, что лицо его разгладилось и смягчилось. Я вновь поставил автомат на станину и вышел на улицу, где и в самом деле начало уже быстро темнеть.
      Несчастный Ли зашёл внутрь. Потянулись долгие секунды, в течение каждой из которых я ожидал автоматной очереди. Моя голова разболелась, и я почувствовал, что порядочно устал за этот день. Скорей бы кончить!
      Но прошло несколько минут, а выстрелов так и не последовало. Ли Тэнкуо не выходил из помещения, и я сам вошёл внутрь, нарушив существующий регламент. Ли растерянно стоял над станком, наклонившись к автомату, и тщетно пытался надавить на спуск, никак не поддававшийся его усилиям.
      Я подобрал с пола второй автомат, передёрнул затвор и, внезапно решившись, вышел с оружием на улицу. Я нацелился в вечереющее небо и нажал на спуск. Короткий грохот выстрела заставил вздрогнуть свидетелей и франка, с любопытством уставившегося на меня. В тюремных бараках послышались громкие крики и плач. Кто-то вдалеке затянул унылым голосом национальный гимн — «Кровью и телом единый народ…». Должно быть, какой-нибудь мелкий ублюдок из числа заключённых решил продемонстрировать свой патриотизм надзирателям и заслужить тем самым право на лишнее свидание с родственниками.
      На крыльцо выскочил потный Тахук, так и не выпустивший из рук флага.
      — Какого чёрта ты делаешь?! — спросил он.
      — Оружие в полном порядке, — ответил я вместо объяснений. — Оно снято с предохранителя и стреляет.
      Распорядитель казни с силой выхватил у меня автомат. Я последовал за ним внутрь. Тахук отодвинул рукой Ли от станины, сбросил стоявшее на ней оружие и поставил на его место автомат, проверенный мной.
      — Делай свою работу, Ли, — сказал он. — Считай, что красный флаг уже опущен.
      С замиранием сердца я следил за тем, как Ли Тэнкуо наклонился к автомату. Рука его легла на спуск, палец нащупал гашетку и медленно надавил её до упора. Щёлчок! Что-то вспыхнуло в затворной коробке и тут же погасло: автомат дал осечку из-за невоспламенившегося патрона.
      Тахук в это мгновение выглядел бледнее любого франка.
      — Что за чертовщина тут происходит?! — полушёпотом спросил он у нас, как будто обвинял нас обоих в саботаже.
      На лицо Ли Тэнкуо легла на мгновение усмешка мрачного торжества.
      — Я говорил тебе! — сказал он мне. — Колдовство этого индуса всё-таки сработало!
      Тахук резко повернулся к палачу. Он, как и я, разговаривал перед казнью с мистером Смайлвудом и не знал ничего о мрачных пророчествах Ли Тэнкуо.
      — Какое ещё колдовство?! — спросил он шёпотом, но так громко, что его наверняка услышали даже свидетели за стёклами смотровых окон.
      — Там, в беседке, где ему завязывали глаза, — ответил Ли начальнику, — индиец поклялся, что он невиновен. Он сказал, что нам не удастся казнить его за отсутствующую вину. Сказал, что знает заклинание, которое охраняет невинные жертвы.
      — Он сказал, что это за заклинание? — удивился Тахук.
      — Он назвал его «мантрой Шунахшепы».

      Тахук был не более суеверен, чем я, и в обычное время просто отмахнулся бы от слов Ли. Но здесь ситуация была особой: мы столкнулись с проблемой, которая могла стоить нам работы, и не следовало отмахиваться ни от каких разъяснений, которые могли бы указать нам на корни проблемы и на способы её устранения. Поэтому Тахук послал охранника за господином Ваттамабоном, капелланом нашего буддийского храма и доверенным духовным лицом тюрьмы Суранто, с просьбой явиться незамедлительно в павильон и помочь нам духовным советом.
      Господин Ваттамабон был типичным буддийским монахом. Тогда он казался мне похожим на Махатму Ганди; сейчас, по прошествии многих лет, его образ сливается у меня с внешним обликом мудреца Йоды из фильма «Звёздные Войны». Господин Ваттамабон всегда носил чистую до стерильности рясу, и от него приятно пахло. В возможность спасения и перерождения грешных душ он верил не больше моего, поэтому к обязанностям тюремного капеллана относился с долей формальности. Но он был прекрасно образованным человеком, и в свои пятьдесят пять лет часто оказывался гостем в американском посольстве — честь, которой удостаиваются немногие буддийские священники в нашей стране.
      Скептически покачивая выбритой головой, господин Ваттамабон выслушал наши объяснения.
      — На вашем месте, — сказал он, — я бы проверил получше ваше оружие.
      Я вспыхнул, но смолчал. Тахук, подумав несколько мгновений, сообщил капеллану, что я компетентный специалист и проверял оружие как минимум дважды, причём второй раз — прямо здесь, в расстрельном павильоне. Священник пожевал губами и попросил откатить ширму. Нашим глазам предстал Сиддхи Вирайяна, привязанный к бетонному кресту.

      Франки, особенно христиане, часто спрашивают, каково в нашем деле символическое значение креста. Им всюду мерещится их пророк, распятый на кресте две тысячи лет назад, и в привязывании приговорённого к кресту в нашей стране они всегда усматривают глубинный символический смысл. На самом деле, всё гораздо проще: крест позволяет придать жертве позу, наиболее удобную для нашей работы. Во-первых, крест фиксирует тело жертвы лучше, чем столб, что снижает вероятность промаха из-за случайных движений приговорённого. Во-вторых, если верить врачам, обвисая на кресте после расстрела, казнённый сам собой принимает такое положение, которое ускоряет наступление у него дыхательной и сердечной недостаточности в случае неудачного попадания пуль. Наконец, на кресте можно удобно придать расстреливаемому так называемую молитвенную позу, выражающую скорбь и раскаяние в собственных преступлениях, а также сочувствие к своим палачам. Отнюдь не все они сочувствуют нам сознательно, и это может оказаться чревато психологическим стрессом для сотрудников тюрьмы. Я уже писал, помнится, что наше правительство заботится о наших нуждах. Полезно это и для самих преступников: ведь многие из них буддисты, и они верят, что молитва и спокойствие дадут им возможность после смерти возродиться в каком-нибудь спокойном и красивом месте — на пляжах Уайкики, к примеру, или даже на Беверли-Хиллз. Это утверждение, пожалуй, можно считать в нашем деле единственным символическим значением креста; но лично для меня поиск любых символов в нашей работе всегда был признаком бестактности и дурного вкуса.
      Итак, когда ширму откатили, Сиддхи Вирайяна стоял к нам спиной, крепко привязанный к кресту. Лицо его упиралось в верхнюю часть вертикального столба, так что голова повёрнута была направо в три четверти; пальцы связанных вместе рук перебирали маленький жёлтый букет. Он выглядел спокойным; дыхание его было гораздо ровнее, чем у двух предыдущих жертв, и я не сразу понял, что он без кляпа. Капеллан подошёл к нему и приподнял решительным движением повязку, закрывавшую глаза индийца.
      — В чём дело, брат? — спросил он. — Говорят, ты знаешь, в чём дело.
      Мы, затаив дыхание, подошли следом. Сиддхи молчал. Глаза его неотрывно смотрели в глаза господина Ваттамабона.
      В это мгновение Тахук вдруг решился. Пользуясь тем, что индиец его не видит, он перекинул флаг в левую руку, а правой достал из кобуры служебный револьвер и, приставив ствол к шее индийца, нажал на спуск. Курок лязгнул, но выстрела не произошло. На лице капеллана отразилось отвращение; протянув руку через плечо Сиддхи, он отвёл от преступника руку коменданта.
      Сиддхи Вирайяна неожиданно улыбнулся.
      — Так у вас ничего не выйдет, — сказал он. — Вы не сможете казнить невиновного.
      — Ещё как сможем! — заверил его Тахук, в то время как Ли Тэнкуо всматривался в лицо приговорённого. По нашей традиции, палач не имеет права видеть того, кого он расстреливает. Это тоже способ защиты нервов, и я много отдал бы для того, чтобы никогда не оказаться на месте Ли Тэнкуо. К сожалению, впоследствии, когда я уже занял место бедного Ли, это всё же случилось однажды, но я предпочитаю без необходимости об этом не вспоминать. Ли в тот раз тоже было плохо: он посерел ещё больше и напрягся, как струна.
      — Объясни нам, что происходит, — потребовал Тахук от приговорённого, вновь беря флаг в обе руки.
      — Да ведь я уже сказал, — просто ответил индиец.
      — Но мы должны казнить тебя! — воскликнул комендант, и в голосе его было столько убеждённости, что спокойная улыбка индийца померкла.
      — Почему вы должны сделать это? — спросил он.
      — Это наша работа, — ответил Тахук.
      — Так смените её побыстрее, — посоветовал Сиддхи. — Хорошую вы нашли себе работу, парни — убивать невиновных людей!
      — Но ты виновен! — воскликнул вдруг господин Ваттамабон. — Виновен, как все пять смертных грехов! Ты, проклятый «комми», ты участвовал в саботаже против наших друзей американцев, ты хотел превратить нашу страну свободного мира в рассадник коммунистической заразы, скотина!
      Индийский учёный вновь заулыбался, видя такой гнев капеллана.
      — Впервые слышу, — заметил он, словно во время светской беседы, — как буддийский священник выражается словами и тоном отставного американского сержанта, работающего воспитателем в скаутском лагере от «Ротари-клаб». Что до обвинений в саботаже — это фикция… увы! От меня избавились попутно и между делом, потому что я насолил американцам своими публикациями о том, чем их свобода и демократия оборачивается для народов Азии.
      — И чем же? — раздался у меня за плечом насмешливый голос. Я оглянулся: за моей спиной стоял мистер Смайлвуд.
      — Тем же, чем обычно оборачиваются всякие завоевания: депрессия, рабство, потеря цели существования. За этим следует обычно либо восстание, либо смерть, — сказал учёный. — Кроме того, мистер Смайлвуд, вы сами знаете о планах дальнейшей интеграции нашей страны в долларовую сферу. А это означает окончательное падение национальной валюты на азиатском рынке. Мы просто вынуждены будем закрыть нашу национальную промышленность и перейти на работу за гроши в ваши компании.
      — Откуда ты знаешь мистера Смайлвуда? — удивился Тахук.
      — Он сотрудник ФБР, — сказал Сиддхи. — Это его контора сфабриковала свидетельства против меня. Кроме того, в нашей стране у него есть самые широкие личные интересы. Я слышал, что последняя сделка с покупкой туристических участков принесла ему семнадцать миллионов… долларов, — прибавил многозначительно индиец.
      — Лжёшь, скотина! — воскликнул мистер Смайлвуд.
      Ловким движением он отодвинул меня в сторону и обрушил на индийца страшный удар кулака. Но то ли индиец в самом деле был колдуном, то ли франк промахнулся — кулак лишь скользнул мимо лица привязанного учёного, с размаху ударившись в выпачканный кровью бетонный крест. Журналист вскрикнул и прижал к себе окровавленную руку.
      — Зачем мне сейчас лгать, мистер Смайлвуд? — безмятежно спросил Сиддхи Вирайяна.
      Не удостоив его ответом, журналист повернулся к нам.
      — Почему бы вам, парни, не забить его до смерти дубинками? — спросил он у Тахука. — Какая разница, кто и как умрёт на этом долбаном кресте? Должное освещение в прессе я беру на себя, а свидетели будут молчать до гроба, клянусь вам…
      Ли Тэнкуо посмотрел на него как-то особенно задумчиво. Это был нехороший взгляд У меня внутри всё кричало; я понимал, что произойдёт нечто страшное. Я старался сосредоточиться на главном, чтобы не соскользнуть в пропасть эмоционального безумия; но и мне стоило огромных усилий удерживать в мыслях дорогие мне образы Рампати и моих малюток. У Ли Тэнкуо такой защиты не было. Его любимая жена Джингью умерла много лет назад, когда Ли был ещё простым тюремным охранником. У них не нашлось денег на антибиотики, банк отказал Ли в займе, и Джингью умерла от лептоспироза, унеся с собой в могилу и их нерождённого ребёнка. Сейчас Ли жил с семьёй своих родителей, но, должно быть, любил их недостаточно сильно. Иначе вряд ли он стал бы употреблять алкоголь и кое-что похуже. Сейчас я отчётливо, как никогда, понимал, что Ли может не выдержать.
      — Иди наружу, Ли, — сказал я ему. — Иди и уведи с собой мистера Смайлвуда.
      Но оба они — Ли Тэнкуо и мистер Смайлвуд — бурно запротестовали.
      — Я хочу увидеть, как этот ублюдок сдохнет, — прорычал мистер смайлвуд.
      — А вдруг он на самом деле невиновен? — бесцветным голосом проговорил Ли Тэнкуо.
      Начальник тюрьмы вдруг вспылил.
      — Какая тебе разница, Ли Тэнкуо, виновен он или нет?! — прорычал он, тыча флагом в грудь Ли. — Твоё дело — расстрелять его, и всё! Рассуждения оставь для бара, если не хочешь вылететь с работы!
      Ли смотрел то на него, то на мистера Смайлвуда, и я увидел в его глазах огонёк безумия. Такой огонёк бывает у жертв, когда они узнают свою грядущую судьбу и решают вместо последнего прощания и молитвы потратить время на бессмысленное сопротивление.
      — Что ты такое проделал, брат? — спросил между тем монах у привязанного индийца.
      — Я прочёл мантру, — ответил тот. — Её называют «мантра Шунахшепы».
      — Мантра слоновьего дерьма! — грозно прорычал франк. — Я не понимаю, чего вы ждёте, парни? Как насчёт моего предложения — переломать ему все кости?!
      — Вы уже попробовали, и кончилось это плохо, мистер Смайлвуд, — возразил вдруг индиец ясным и звонким голосом. — Можете попробовать ещё раз. В конце концов, никому нет дела, что в этот раз вы разобьёте не кулак, а голову об этот бетонный столб.
      — Засуньте ему кляп! — потребовал Смайлвуд. — Почему у этого парня нет кляпа, как у тех двоих?! Пусть он, в конце концов, заткнётся, и сделайте, ради бога, свою работу до конца!
      — Нет, подождите, — вдруг решительно остановил Смайлвуда Тахук. — Я хочу услышать поподробнее про мантру Шунахшепы.

      — У нас, индийцев, есть древняя легенда, — медленно сказал Сиддхи, подняв голову и глядя в алюминиевый потолок помещения, куда-то поверх мешков с песком. — Эта легенда рассказывает о царе Вишвамитре, сопернике богов и вечном критике божественных установлений, человеке, восставшем против собственной и чужой судьбы. Он вечно вмешивался в чужие дела и старался делать добро, зачастую — с очень странными результатами. Должен заметить, что в конце концов он всё-таки добился своего… как все профессиональные революционеры, вооружённые передовыми для своего времени теориями.
      — Рассказывай про мантру! — перебил его господин Ваттамабон.
      — Нетерпение — признак невежества, — сказал на это Сиддхи Вирайяна. — Так учат все сколь-нибудь приличные этические системы в мире.
      Мистер Смайлвуд фыркнул и издал крайне неприличный звук. Не удостоив выходку франка вниманием, индиец продолжал свой рассказ.
      — Однажды царь Вишвамитра повстречал мальчика по имени Шунахшепа. Жрецы должны были принести его в жертву богам, хотя на мальчике не было никакой специальной вины перед богами: просто он оказался нелюбимым сыном в семье, и родители продали его жрецам за небольшую сумму. Вишвамитра страшно разгневался: он не хотел допускать, чтобы человек погибал ни за что, просто из-за жадности и глупости окружающих. И он научил Шунахшепу двум мантрам, первая из которых делала бессильной жертвенную сталь.
      — А вторая? — быстро спросил Тахук.
      Индиец улыбнулся своей прежней безмятежной улыбкой.
      — Поверьте, — сказал он, — вы не захотите этого знать.
      — А ты можешь открыть нам мантру Шунахшепы? — неожиданно для себя полюбопытствовал я.
      — Не могу, — сказал Сиддхи. — Ведь вы не брахман и не жертва, зачем она вам? А праздное любопытство — порок для человека вашей профессии, и от лишнего знания вы только наживёте себе лишние проблемы.
      Я вдруг неожиданно осознал, что он прав, и прикусил язык покрепче.
      — Открой её мне, маленький брат, — попросил вдруг господин Ваттамабон.
      — Отчего бы и нет? — сказал индиец. Капеллан наклонился ухом к его губам, и Сиддхи едва слышным шёпотом произнёс нараспев несколько непонятных санскритских слов — кажется, рифмованное двустишие.
      — И всё? — спросил он удивлённо. — Так просто?
      — В общем-то да, — согласился учёный. — Сила ведь не в мантре. Чтобы понять эту силу, нужно быть либо риши, то есть мудрецом классического толка, либо марксистом-диалектиком, причём свободным от догматических шор. Каплуну в жёлтой рясе, живущему на содержании ЦРУ, она вряд ли поможет…
      Господин Ваттамабон отшатнулся от индийца, точно тот был болен заразной болезнью. Сиддхи Вирайяна по-прежнему безмятежно улыбался.
      — Что же нам делать? — спросил комендант тюрьмы. — Мы должны предпринять что-то. Мы должны убить его!
      — Вы что, в самом деле верите в эти глупости насчёт мантры? — спросил с удивлением мистер Смайлвуд.
      — А что я ещё могу подумать в такой ситуации?!
      — Всё гораздо проще, — скривившись, сказал журналист. — Это саботаж. Один из ваших людей — саботажник и заговорщик, испортивший всё оружие. Вот вам единственное серьёзное объяснение происходящего!
      — Этого не может быть, — сказал я. — Во дворе тюрьмы оружие стреляло.
      — Значит, оно будет стрелять и здесь! — убеждённо заявил франк.
      — Но оно не стреляет, — ответил я.
      — А у меня будет стрелять!
      С этими словами журналист подскочил к станине, сорвал с неё автомат и, приставив его к животу, прицелился в индийца. Но Ли Тэнкуо оказался быстрее: оттолкнувшись обеими ногами от бетонного пола, он совершил немыслимый прыжок с разворотом и ударом ноги поверг на пол американца. Вторая нога Ли выбила из рук франка оружие. Грохнул выстрел, пуля с визгом расщепилась о стену подле смотрового окна, кусочки её ударились в мешки с песком рядом с ногой господина Ваттамабона. Капеллан посерел и затрясся от страха.
      — Конвойные, — приказал Ли Тэнкуо, указывая на журналиста. — Вывести вон этого мерзавца!
      — Ты меня ударил, — прошипел мистер Смайлвуд. — Тебе это так просто с рук не сойдёт, обезьяна ты узкоглазая!
      Охранники, повинуясь приказу Ли и подтверждающим его жестам Тахука, выволокли мистера Смайлвуда из расстрельного павильона. Капеллан вышел следом за ним. Не глядя на нас и не проронив ни слова больше.

      — Что же нам делать? — задумался вслух распорядитель казни.
      Я смотрел на Тахука с сочувствием. В конце концов, чья бы ни была вина в этом инциденте, именно комендант тюрьмы несёт конечную ответственность за то, чтобы подобные вещи никогда не происходили. Тахук сжимал флаг так, что костяшки его пальцев стали чёрными от застоявшейся крови. Чтобы сделать хоть что-нибудь, я вновь прикрыл Сиддхи ширмой, подобрал с пола выпавший из рук франка автомат и, прицелившись, самостоятельно нажал на спуск. Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Было шесть часов двадцать девять минут вечера. Если бы всё прошло нормально, я уже должен был бы направляться домой.
      В это время в павильон зашёл тюремный врач, доложивший Тахуку, что двое других казнённых признаны мёртвыми окончательно, что личность их установлена, а тела перенесены в храм. По нашим глазам врач сразу понял, что случилось нечто необычное. Мы вышли из павильона, и комендант рассказал врачу вкратце о сути нашей проблемы. Врач посмотрел на нас недоверчиво, потом пробормотал:
      — Ну что ж, рано или поздно этого следовало ожидать.
      — Вы можете предположить, что нам теперь делать? — спросил Тахук.
      Тюремный врач пожал плечами, давая понять, что не в состоянии высказать ничего разумного.
      — Вы могли бы отравить его, — вставил Тахук. — Думаю, проблем с тем, чтобы расстрелять мёртвое тело, уже не будет.
      Врач запротестовал против самой идеи, но отговорить от неё Тахука было сложно. Угроза лишиться работы и обещание денежной премии подействовали на врача стимулирующе. У него был небольшой домик на окраине, за который он крупно задолжал, и шестеро детей, составлявших для его жены-арабки всю суть её скромного бытия. Ради них доктор готов был на всё, и я полностью понимаю его в этом. В конце концов, он согласился.
      Поскольку яды в тюремной больнице не хранятся, решено было использовать инсулин в смеси с большой дозой морфина. Мы решили сказать Сиддхи Вирайяне, что врач должен поставить ему поддерживающий укол, пока мы не съездим в Департамент исполнения наказаний и не получим прямых инструкций, что нам делать дальше. Индиец равнодушно посмотрел на нас и на врача, приблизившего к его плечу иглу со смертоносной жидкостью. Но едва игла коснулась кожи Сиддхи, как её основание переломилось, а шприц упал на пол и разбился на мелкие осколки.
      — А, так это был яд, — по-прежнему равнодушно сказал индиец.
      Свидетели за окнами бесновались. Выяснилось, что комендант, опасаясь скандальной огласки, дал приказ охранникам вывести свидетелей с веранды павильона, на что те ответили бурей возмущения: они были приглашены смотреть на казнь, многие из них платили за места, и уходить теперь они не имели ни малейшего желания. Я слышал сквозь бурю голосов, как два франка заключали пари на целую сотню долларов — казним мы сегодня индийца, или же вернём его обратно в камеру смертников. Известие о «мантре Шунахшепы» тоже распространилось среди свидетелей, которые теперь увлечённо обсуждали её на двух языках. Шум доносился и со стороны бараков, где жили заключённые. Один из охранников рассказывал другому, что в тюрьме все говорят, будто мы саботировали казнь учёного-коммуниста по приказу КГБ и что за индийцем вот-вот прибудет из Москвы специальный вертолёт, на котором он сбежит к красным. Голова моя просто раскалывалась от боли. Я вышел на улицу, под оранжевое от подсвеченного огнями смога ночное небо столицы, и стал ждать, какое решение примет моё начальство.
      Но чем больше я ждал, тем больше понимал, что решения нет. И у меня созрело собственное решение — решение, которым я продолжаю гордиться до сих пор, двадцать восемь лет спустя — в декабре две тысячи четвёртого года, в новую эру…

      — Правильно ли я понимаю, друг, что твоя мантра помогает не всем? — спросил я у индийца, вернувшись в павильон.
      — Да, это так, — ответил Сиддхи, с интересом поглядев на меня.
      — Она помогает только невиновным?
      — Да, и это верно.
      — Но ведь ты виновен, не так ли? Ты виновен, — повторил я твёрдым голосом.
      Индиец посмотрел на меня с прежним равнодушием.
      — Я распространял агитационную литературу. За это положен штраф, а не смерть.
      Я потряс головой, точно пытаясь отогнать наваждение.
      — Виновен ты или невиновен в том, в чём тебя обвиняют — неважно. Это твои отношения со следствием. Но ты виновен в том, что разбил наши судьбы. Взгляни вокруз себя: завтра нас всех потащат под следствие, многие лишатся работы, и всё только потому, что мы не смогли исполнить в отношении тебя свой профессиональный долг.
      Индиец вновь улыбнулся мне своей прекрасной и равнодушной улыбкой.
      — Кто заставлял тебя, маленький брат, выбирать себе такой поганый долг? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.
      Я вспыхнул.
      — Жизнь! — воскликнул я. — Жизнь меня заставила! Она всех нас заставляет! Ты такой мудрый, такой понимающий, вы со своими братьями-коммунистами хотите вроде бы улучшить жизнь всех людей на свете! Вы мечтаете! А жизнь на самом деле — страшное место, страшное и кровавое, и вот она-то, настоящая жизнь, и привела меня на эту проклятую работу! Что ты понимаешь в этом, богатенький чистоплюй?!
      — Я был восьмым ребёнком в ортодоксальной семье браминов, — сказал Сиддхи. — Мой старший брат работал с четырёх лет, а старшая сестра — с семи. Старшего брата похитили бандиты, которые продали его тело фармацевтической компании. Бандитов поймали и осудили на шесть лет, а компания, которая купила у них свежее тело ребёнка для опытов с клетками, продолжает процветать по сей день. Две моих сестры работают в борделе, и это убило мать. Я сам работал с пяти лет разносчиком газет, бегая между машин на Цветочном проспекте. И ты называешь меня богатеньким чистоплюем?
      — Но ты выбился в люди, стал учёным… Что заставило тебя связаться к «комми»?
      — А тебе это не ясно, маленький брат? — спросил у меня индиец.
      Я не понимал этого тогда и не понимаю по сей день. Как человек, преодолевший такой трудный путь по социальной лестнице, может рискнуть и отказаться от всего, чего он достиг, ради минутного порыва мести или ослепления идеалами тоталитаризма. Быть может, для своей семьи он был единственной надеждой на спасение от нищеты и безысходности существования на столичном дне. И вместо этого он, молодой, счастливый, успешный — стоит передо мною, привязанный к расстрельному кресту. Судьба даёт нам только один шанс, и я не в состоянии понять ип ростить невежество тех, кто не воспользовался этим шансом для того, чтобы сделать лучше жизнь близких и любимых ему людей.
      В тот раз я ему так и ответил.
      Индиец помолчал некоторое время, разглядывая меня изучающим взором, как будто не он, а я был неким редкостным экспонатом естественнонаучного музея. Я возненавидел его окончательно за этот взор. До того времени, признаться, я считал, что наша пропаганда перегибает палку, рисуя коммунистов и вообще левых бесчеловечными, бесчувственными монстрами. Испытав на себе этот взор, я больше не в силах так считать. Если им случится победить, они без лишних раздумий нанижут нас на булавки и утопят в формалине, как вымирающий вид редких бабочек.
      Я перевёл дыхание и только тут обнаружил, что за моей спиной стоят Ли Тэнкуо и Тахук с флагом.
      Терять мне было нечего, и я решил идти ва-банк.
      — Посмотри, — сказал я, доставая бумажник, — это моя жена Рампати и мои детишки. Здесь они сняты ещё совсем маленькими. Как ты думаешь, если я вылечу с работы, кто будет кормить их? Малышка Тью такая музыкальная, она подаёт надежды по классу скрипки и, быть может, станет при правильном обучении гордостью нашей страны. А мой старший сын может стать способным менеджером магазина. Знаешь, какие деньги требуются, чтобы выучить и вырастить детей?
      — Знаю, — ответил Сиддхи.
      — Неужели же ты не понимаешь, что обрекаешь их своим сопротивлением на голод и падение? — спросил я. — Вы, коммунисты, говорите, что вам есть дело до людей, но на самом деле вас интересуют только ваши принципы! Когда доходит до дела, вы лишь портите и убиваете! — Я почти кричал. — И ты ещё говоришь, что ты не виноват?! Да, ты виноват, виновен, ты прямо сейчас усугубляешь свою вину! Потому что у каждого из нас есть семьи, есть любимые, есть мы сами, в конце концов! И ты из-за своих принципов готов отправить всех нас в бездну?!
      — Так вы хотите, чтобы я умер на этом кресте исключиельно ради ваших привязанностей, вашего спокойствия и вашего комфорта?! — удивлённо спросил Сиддхи Вирайяна.
      Тахук-Фаном энергично затряс головой в знак подтверждения.
      — И ты хочешь этого, маленький брат? — спросил у меня учёный.
      — Да. Именно это я и пытаюсь тебе объяснить.
      — Ты считаешь, что ради твоих детей я должен умереть под пулями, неся на себе ложное обвинение?!
      — Да! — воскликнул я.
      — А как насчёт того, что мои собственные братья и сёстры страдали и умирали в нищете?!
      — Это исключительно твоя вина! Ты не смог о них позаботиться!
      — Почему бы мне сейчас не позаботиться об их благе за твой счёт, маленький брат?
      — Не я, а ты путался с коммунистами! Не я, а ты приговорён к смерти! Ты не имеешь права платить за свои страдания чужими, это ухудшит твою карму!
      — Что ты знаешь о карме, маленький брат?!
      — Только тот, кто любит по-настоящему, может выпутаться из её узлов! — проговорил я со всей убеждённостью, на которую только был способен.
      — Остальные, значит, могут умирать? — с улыбкой спросил индиец.
      — Да! Да! Да!!! — вне себя от переполнявших меня эмоций, воскликнул я.
      Вслед за этой вспышкой, удивившей меня самого, в павильоне воцарилась тишина и гробовое молчание. Смолкли даже препирательства свидетелей в смотровых окнах.
      Наконец, индиец закрыл глаза и опустил голову, скользя щекой по засохшей крови на столбе. Потом он вновь открыл глаза и посмотрел на нас троих вполоборота, как хищная птица.
      — Вы все хотите этого же? Вы все хотите, чтобы я умер, только потому, что вам от этого станет хорошо?!
      Комендант тюрьмы Суранто Шаворет Тахук-Фаном энергично кивнул в знак согласия.
      Палач Ли Тэнкуо отдал честь коменданту и мне, потом повернулся к смотровым окнам — сперва налево, потом направо, — и точно так же отдал честь приутихшим свидетелям казни. Затем он развернулся кругом на пятках и вышел в двери павильона. В дверях он задержался, окидывая взглядом скудный внутренний интерьер, и я подумал внезапно, что он смотрит в последний раз на место, которому поневоле отдал большую часть своей жизни.
      Я не ошибался: больше Ли Тэнкуо никогда не видел своими глазами, как выглядит изнутри расстрельный павильон.

      Всего полгода спустя, 3 марта 1977 года, тюремные охранники завязали Ли Тэнкуо глаза в беседке под статуей бога Ямы и на деревянной тачке снова ввезли его в павильон, чтобы привязать к кресту. В тот раз уже я был палачом. Я выпустил в худое маленькое тело бывшего коллеги целых десять пуль, чтобы сократить его мучения; пяти долларов, полученных мной за оставшиеся в магазине пули, едва хватило, чтобы купить детишкам в тот вечер новые комиксы. Ли предстал перед судом за торговлю наркотиками; полиция, задержав его, обнаружила при нём семнадцать граммов героина в пакетиках. Конечно же, Ли Тэнкуо говорил, что он невиновен, что пакетики подложили ему либо какие-нибудь неизвестные люди, либо сами полицейские. Они все так говорят, стоя в зале Центрального суда за решёткой. Что до меня, я думаю, что в ту ночь с индийцем Ли просто поставил на себе крест — так, кажется, говорят франки (без всякого, конечно же, глубинного символизма). Сперва алкоголь, потом наркотики — что может быть закономернее для человека, лишённого чувства любви к близким, вынужденного в одиночку противостоять наплыву жизненной стихии, не имея ни цели, ни перспективы впереди?!
      В нашей среде говорили, впрочем, что Ли насолил каким-то влиятельным американским бизнесменам — то ли торговцам наркотиками, то ли владельцам нелегального рынка проституции. Я в это не очень верю. Ли Тэнкуо — слишком мелкая рыбёшка для такого крупного пруда. Не думаю, чтобы он сумел доставить кому-то из этих заправил серьёзные неприятности. Так что, скорее всего, это досужие сплетни людей, привыкших по долгу профессии вращаться в атмосфере криминальных хроник. Жизнь — сука, и нам не приходится выбирать тот сорт дерьма, в который она нас обмакнула. Всё, что мы можем — это посодействовать любимым нами людям хотя бы некоторое время барахтаться, выставив голову и не ныряя в это дерьмо с головой.
      И всё же, когда тем вечером Ли Тэнкуо покинул нас, выйдя сквозь проём двери под тусклое небо, отчаянное ощущение катастрофы уже охватило меня. Ведь мы работали с Ли несколько лет, и по сей день я сохранил к нему самые тёплые чувства. И я с удвоенной яростью обрушился на индийского учёного, упрекая его в чёрствости и равнодушии к совершающейся на его глазах катастрофе.
      Но когда поток моего красноречия полностью иссяк, свершилось странное. Сиддхи посмотрел на меня странным, невидящим взором и вдруг проговорил:
      — Да, теперь я понял. Я виноват, виноват смертельно. Иначе я не стоял бы здесь, перед вами. Но только сейчас я понял, в чём была моя настоящая вина.
      Я облегчённо вздохнул — как оказалось, слишком рано.

(Окончание следует)
Комментарии 
26th-Oct-2009 11:03 am (UTC)
"ип ростить".

ПС может стоит добавить навигацию, раз у произведение тега нет?
Выпуск подгружен %mon%