?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
Пресс-папье. Шестая серия. 
6th-Mar-2010 02:23 pm
редакторская колонка

Возбуждение. Кантона. 258.16.5.


      Уже к вечеру едва ли не всё население планеты знало о дерзком налёте подпольщиков на Кюль. Национальный темперамент превратил стычку в крупную победу освободительных сил; в вечерних газетах журналисты убили около трёх корпусов мирайской элитной пехоты и взорвали под Кюлем два из семи кораблей Звёздной Гвардии. Из Лавэ газетчики сделали идеал и национальный символ всей Кантоны. В наименее оккупированных городах и посёлках, даже в некоторых районах столицы гремели национальные марши. Сотни буржуа и клерков выходили на демонстрации, скандируя под окнами мирайских административных учреждений: «Лавэ! Лавэ! Ла-вэ!!!». Кое-где стреляли.
      В этих условиях Комитет Общественного Спасения собрался на экстренное заседание, где присутствовали не только Писатель и Профессор, но и трое других членов организации: Следопыт, Инженер и недавно кооптированная взамен Генерала Вязальщица. Инженер не скрывал своего резкого отношения к деятельности Комитета, да и Следопыт настроен был скептически:
      — Я не получу промышленной выгоды, если ваш завод двуногих полуфабрикатов окажется в моих руках в таком же виде, в каком вы предоставили мирайцам два опытных образца. Если Лавэ решит взорвать всю Кантону, только бы она не досталась врагу — он сделает это, не задумываясь. Это фанатик. Ему ли думать о бизнесе!
      — Можно подумать, — фыркнул Инженер, — что кто-то другой из нашего Комитета способен был бы на такое же яркое действие. Скажите лучше, что боитесь утратить контроль, что народ теперь наплюёт на нас и нашу осторожную трусость и пойдёт за обещаниями Лавэ. Вы ведь в первую голову этого опасаетесь, не так ли?
      — Разве вам не очевидно, Инженер, что любое наше активное действие приведёт к гибели нашего научного потенциала? — брюзгливо спросил Профессор.
      — Какая разница: погибнет он или будет служить врагу? А насчёт активных действий — это что-то новенькое. Вы уже изобрели пассивный способ взаимодействия с мирайцами, Профессор?
      — Мы можем подрывать их экономику изнутри, продавая им втридорога шедевры столичной моды, — заметила Вязальщица. — Оккупанты падки на модные вещи, да и вообще на эстетику.
      — Но это несерьёзно!
      — Зато безопасно, — спокойно возразила Вязальщица. — И культурно.
      — Меня, — сказал Профессор, — по-прежнему беспокоит тот человек, который уже дважды спас Лавэ. Арсен. Вам что-нибудь удалось о нём выяснить, Писатель?
      — Ничего нового: обычный левак. Часто исчезает из поля зрения — пропадает среди дикарей на других континентах, пишет про их быт. Одно время изучал материалы по истории колониальных войн, собирался накропать книжечку. Словом, обычный бездельник.
      — Семья, родители?
      — Отсутствуют. Точнее, они погибли. Арсена воспитывала его тётка, хозяйка поместья Бросилон. Сейчас она уже умерла.
      — А поместье?
      — Принадлежит ему, хотя и не даёт большого дохода. Если хотите знать, компетентные источники болтают, что он не племянник, а просто альфонс. Примазался к бедной, а точнее, к богатой одинокой женщине и вошёл в права наследования. Хотя другие утверждают, что это невозможно: Арсен не интересуется женщинами.
      — Кем же он тогда интересуется?
      — У таких людей личной жизни обычно не бывает; как правило, у каждого из них есть своя любовница: госпожа Идея. Как я понимаю, она обычно весьма горяча, и общение с ней заменяет все остальные удовольствия. Арсен — паладин, слуга позиции, и, как следствие, он ещё более опасен, чем сам генерал Лавэ.
      — А подходы к нему есть?
      — Пока неясно. Думаю, что нет: он всегда был слишком осторожен и избегал скандалов, а уж после оккупации постарается не связываться лишний раз ни с кем, кроме фанатиков-патриотов.
      — Значит, нужно найти фанатика-патриота, — сказал Профессор. — Простая логика говорит нам: если мы хотим взять Лавэ, нам нужно устранить сперва его непрошеного охранника. И если этим займётся, как вы выразились, фанатик-патриот, то нам же будет легче: впоследствии именно на пламенных борцов за независимость падёт вина за устранение Лавэ, а мы выйдем из тени вновь в качестве спасителей нации.
      — Я не согласен, — сказал Следопыт. — Начиная игру по устранению этого Арсена, да ещё чужими руками, мы слишком многим рискуем.
      — И я не согласен, — прибавил Инженер.
      — Зато согласны я и Вязальщица, — подытожил Профессор. — У нас в Комитете царит истинная демократия, господа. Слово за Писателем!
      Писатель, смаковавший в углу горячий абстини с сахаром, медленно отставил свою большую кружку в сторону и чётким, трезвым голосом сказал:
      — Я думаю, что Арсена нужно уничтожить как можно скорее. Он, а не Лавэ — единственная сила, которая сейчас в состоянии уничтожить нас.
      — А рабочие, которые хотят Лавэ? — спросила Вязальщица. — Их вы не считаете сокрушительной силой?
      — Увольте: этот аспект вашего прогнившего бытия вообще никак не должен меня касаться...

      Тем не менее именно Писатель приехал в Кюль к вечеру того же дня.
      Никто из членов КОС не знал об этом его визите. Писатель взял мотоцикл, трубку, гэнно в кисете и отправился в одиночку в Кюль, совершенно не стесняясь мирайских патрулей, свриепствовавших на всех дорогах.
      В развалинах лабораторного корпуса хозяйничали мирайцы; часть сотрудников, в основном техники и лаборанты, была арестована имперской контрразведкой, учёные — отпущены по домам. Другие, помоложе, бежали в горы с отрядом инсургентов; в горах теперь часто, звонко стреляли. Никто из тех, с кем встретился Писатель, не мог сказать ничего определённого о журналисте Арсене.
      Писатель разыскал среди крестьян местного охотника, своего личного агента в Кюле. Дядюшка Бедэн — так звали пожилого браконьера — с удовольствием пересказал Писателю все подробности террористического нападения группы Генерала на исследовательскую лабораторию.
      — Тут был мальчишка, который взорвал предыдущий прототип. Мирайцы увезли его с собой, а во второй раз зачем-то привезли обратно. Он вообще был там прямо в самой гуще, он всё видел весьма подробно — включая и вашего журналиста, разумеется.
      — А где теперь этот мальчишка?
      — На ферме госпожи Ваш. Она укрыла бедного сиротку, чтобы он хоть немного пришёл в себя.
      В вечерних сумерках Писатель отправился на ферму госпожи Ваш, которая радушно приняла его и угостила своим душистым парным молоком, от которого Писателя тотчас вырвало. С прояснённым сознанием он отправился на сеновал и разыскал в сене щупленького быстроглазого парнишку, жевавшего круглый деревенский хлеб.
      Писатель решил идти ва-банк.
      — Послушай, ты, сопляк, — сказал он, взяв верткого пацана за шкирку. — Я — один из руководителей подполья. Из-за твоего теракта мирайцы со дня на день начнут бомбить наши города, а сумасшедший генерал Лавэ только ускорил эту катастрофу своим налётом на Кюль. У нас очень мало времени, запомни, очень! Мы должны действовать самыми быстрыми и решительными средствами...
      — Что нужно предпринять?
      — Ты подпольщик, и ты очень юн, — сказал Писатель, — ты не вызовешь подозрений. Разыщи генерала Лавэ, он наверняка должен быть где-то в столице. Генерал сам по себе не фигура, он исключён из подполья и потерял всякую власть, он — изменник. Опасен тот, кто сопровождает его — рослый человек по имени Арсен. Именно он руководит сейчас действиями генерала, именно он подводит наш мир к последней черте. Именно он привык работать террором и убийствами там, где нужны терпение и мудрость.
      — Он солдат свободы, — сказал мальчишка.
      — Как твой отец?
      — У меня нет отца, — ответил юноша и заплакал.
      Писатель успокоительным жестом похлопал его по плечу.
      — Когда мы победим, твоим отцом будет всё наше отечество!
      — Как можно победить, не сопротивляясь?
      — Мудростью и знанием, — ответил Писатель, — высокой культурой и умением в любых условиях оставаться самими собой. Мы не должны позволить продажным политиканам и шайке жаждущих крови террористов оседлать наше движение! Солдату нужна не только отвага, но и выдержка.
      — Вы его не остановите, — вздохнул подросток. — Он настоящий герой!
      — Он убийца. Опытный и беспощадный убийца. Пойми, я знаю его гораздо лучше, чем ты, чем кто угодно! Ему убить человека — раз плюнуть...
      — Значит, он убьёт Хатико?!
      — Кого?
      — Хачи Каминоке, флаг-штурмана Звёздной Гвардии, которого он похитил.
      — Конечно, — согласился Писатель. — Будет пытать, а потом убьёт. Тебе это не нравится?
      Подросток содрогнулся.
      — По-моему, за дело свободы нужно сражаться честными руками. И всё равно, вы не сможете его остановить...
      — Мы не сможем, но ты — ты сможешь! Пойми, как бы ты им не восхищался, ради блага народа и планеты его нужно убить любой ценой! Должен найтись патриот и подлинный герой, который возьмёт на себя эту миссию и избавит мир от террористов, предающих родную планету.
      Подросток вопросительно посмотрел на Писателя.
      — Во имя свободы, — многозначительно добавил тот.

Преследуемый. Столица. 258.16.6.


      Имир Торвен нервничал. Сперва имперской контрразведке и Звёздной Гвардии наверняка даже в голову бы не пришло искать мятежного генерала в политическом центре планеты, но рано или поздно они наверняка должны были опомниться. По счастью, у Торвена был заготовлен для Генерала ещё один вполне убедительный комплект новой внешности. Маленький приборчик, вмонтированный в наручные часы Генерала, эффективно распознавал не только следящие устройства, но и живых шпионов; приборчик этот, изготовленный для Торвена ещё на Синиз, оставил самого землянина без адекватной защиты. Ему оставалось полагаться только на свой опыт и могучие психические силы. Однако никакие средства не могли в течение длительного времени замаскировать огромный рост и рельефную мускулатуру «левого журналиста»; опасаясь опознания, Торвен старался не появляться в толпе, где его фигура резко выделялась бы по контрасту среди щуплых и относительно низкорослых жителей столицы.
      Время неумолимо работало против него: пока Торвен пристроил генерала Лавэ на одну из явочных квартир подполья, город был оцеплен в три кольца; начались облавы и обыски. Несколько раз землянину приходилось скрываться от приближающихся патрулей под металлическими опорами мостов и в трубах под насыпями, разгоняя своим приближением клошаров и громадных пауков, свивших себе ловчие сети во всех мало-мальски непосещаемых местах столицы. Вырваться из города становилось почти нереальной задачей: к утру следующего дня Торвен убедился в этом окончательно.
      Тогда он решил действовать по-другому. Отоспавшись полчаса, он переоделся, сменил маску и решительно пошёл в самый центр промышленной части города — в портовые доки.

      Всякий, кто попадал в разгар рабочего дня в промышленные районы крупных городов Кантоны, мог неожиданно для себя открыть истинный облик планеты. Имир Торвен не раз бывал в цехах заводов, в доках и портовых пакгаузах, среди серой квадратной застройки рабочих районов; здесь многие знали «журналиста Арсена». И на этот раз его приветствовали как героя: слухи о приключении в Кюле каким-то неведомым образом достигли уже трущоб столицы.
      — Когда восстание?!
      — Долго нам ещё терпеть эту сволочь, продавшую нас Империи?!
      — Где Лавэ?!
      Эти требовательные голоса звучали всё чаще по мере того, как Торвен углублялся в дебри бетона и стали, окружавшие порт. Многие бросали работу; вспыхнул стихийный митинг, на котором землянин сказал кантонским рабочим всего несколько слов:
      — Мы должны выждать момент для удара. Комитет Общественного Спасения предал планету и всех нас; теперь дело восстания и освободительной борьбы в ваших руках. Не дайте предателям оседлать рабочее движение! А теперь — самое важное: кантонские учёные втайне от всех разработали технологию, позволяющую заменить людей — рабочих или солдат — человекообразными машинами. Эту технологию предатели из КОС хотят продать мирайцам в обмен на собственную свободу и безопасность. Мы не знаем, где находится завод этих машин; мы знаем только то, что образец для передачи его мирайцам привезли в Кюль на жёлтом грузовике «жирафа» номер 77-13 — отсюда, из портовых доков! Жизненно важно найти этот грузовик и разузнать, откуда он ехал. Мы должны найти этот завод и взять контроль над ним в свои руки, или же уничтожить его. Иначе мирайцы смогут смело уничтожить три четверти населения Кантоны, получив взамен армию безмозглых машин!
      — Мы выясним это сегодня же, — пообещал один из рабочих активистов, которого все называли «папаша Динитэ».
      — Тогда свяжитесь со мной, а пока что — возвращайтесь к работе. Вы должны найти новых руководителей, способных возглавить борьбу. Ваша сила — не в Лавэ, а в единстве целей, в то время как руководители комитета не могут найти общего языка даже друг с другом...
      Сказав так, Торвен покинул доки и бросился бежать малоприметными закоулками, поскольку за краткое время его выступления в порту уже началась полицейская облава. Пришлось нырнуть в ледяное море и проплыть среди волн два километра, отделяющие порт и волнолом от небольшого участка скалистого берега, где стояли на обрыве, точно ласточкины гнёзда, полукруглые хижины рыбаков и отставных матросов. Землянин сбросил маску и парик «журналиста Арсена», ополоснулся пресной водой у колонки, выждал полной темноты в зарослях дрока и уже глубокой ночью отправился в одной купальной одежде, босиком, в центральную часть города.
      Это было небезопасным приключением. Рост и мускулатура Имира Торвена выделяли его из любой толпы кантонцев даже в одежде, а почти обнажённый мужчина таких пропорций не мог не привлечь к себе внимания. Мальчишки в подворотнях и проститутки, стоявшие стайками под каждым фонарём, осыпали землянина градом насмешек, с каждым шагом всё больше навлекая на него мирайские военные патрули. Торвен пробовал бежать дворами, но безрезультатно: к мальчишкам и проституткам добавили свои удивлённые голоса бабки, клошары и уличные коты. Ситуация становилась катастрофической.
      Торвен перешёл на бег, не скрываясь больше и не пытаясь уйти в тень. Спортивная фигура землянина хорошо сочеталась с занятиями бегом, а недостаток одежды в этом случае не представлялся чем-то необычным: спортсмен в одних трусах бежит по ночному городу — интересно, завлекательно, но не более того, подозрений сразу втрое меньше. Историк обругал себя мысленно за то, что не избрал эту тактику раньше. Проститутки и сопляки отстали — кантонские спортсмены известны были грубым нравом. Однако оставалась ещё проблема патрулей: Имиру Торвену и в голову не приходило надеяться, что мирайцы оставят его фигуру без внимания.
      Он был уже близко к центру города, когда заметил внезапно вывеску на одном из многочисленных подвальчиков-варьете, извещавшую о сегодняшнем вечернем представлении; хозяин варьете обещал посетителям живую музыку (Торвен усмехнулся, услышав льющуюся из окон песню Мервэ Шотез), коллекцию редких вин из Блэвуайе, а также — это бросалось в глаза всего сильнее — «акробатические номера фантастических силачей гигантского роста с острова Иль-Девализье, с элементами буффонады».
      Решение созрело мгновенно. Торвен обежал здание, вырвал из петель замок чёрного хода и, не обращая внимание на протестующие вопли попавшейся под руку консьержки, вошёл в подсобные помещения варьете. Здесь пахло петухами, сваренными в вине, жареной рыбой и салатами. Ориентируясь на звуки музыки и чарующий низкий голос Мервэ Шотэз, землянин прошёл несколько комнат и, откинув полог, шагнул на сцену.
      Оглушительный рёв восторга приветствовал его появление. Сцена варьете была почти полностью занята: колоссального роста дикарь с рельефными мышцами и смоляно-чёрными волосами стоял на сцене перед длинной вешалкой с костюмами, очевидно, примеряя их на себя один за другим. К тому моменту, когда Торвен появился из-за кулис, дикарь как раз кончил застёгивать и завязывать на своём торсе очередной шедевр кантонской высокой моды; поклонившись публике, он сделал шаг к стоящим поодаль гимнастическим гирям, поднял одну из них; взыграли страшные мускулы, и модный костюм тотчас разлезся по швам, оставив дикаря в корсарской рубашке и широких полотняных брюках.
      — Извини, друг, — сказал Торвен. — Мне нужна твоя одежда.
      Дикарь улыбнулся ему:
      — Бери сколько хочешь, костюмы на вешалке...
      — Они бутафорские, — с сожалением ответил землянин. — А мне нужны настоящие. Раздевайся.
      Островитянин подмигнул в ответ:
      — Это будет номер! Попробуй меня раздеть, если сможешь, силач!
      — В таком случае, прошу прощения за неудобство...
      Торвен сбил дикаря с ног приёмом греко-римской борьбы. Тот не остался в долгу — двойной нельсон и браруле, проведённые подряд, вернули островитянину тактическое преимущество. Страсти в зале достигли высочайшего накала: музыка смолкла, женщины застонали, сидевший у столика в первом ряду мирайский офицер выронил монокль в рюмку и на ломаном кантонском спросил у антрепренёра, сколько ему будет стоить продление удовольствия на весь остаток ночи. Руки и колено дикаря упёрлись в грудную клетку Торвена; тот извернулся и прижал, в свою очередь, островитянина к полу, другой рукой развязывая тесьму его штанов. Черноволосый артист, рассвирепев, поднялся на ноги и вновь бросился на Имира Торвена; от этого движения штаны спали наземь, к вящему восторгу зрителей. Перехватив могучего атлета поперёк торса, землянин в два движения избавил его и от рубахи. Бурные аплодисменты приветствовали этот борцовский подвиг. Антрепренёр, задыхаясь от счастья, поднялся на сцену и вручил обоим участникам шоу толстые пачки денег.
      — Великолепно! — прошептал он, вытесняя за кулисы Торвена и дикаря. — Великолепно. Вы, очевидно, ищете работу силача, господин...
      — Торвен, — сказал Имир Торвен, сделав, по местному обычаю, ударение на последнем слоге.
      — Господин Торвен, считайте, что вы её получили! Это было нечто бесподобное, колоссальное! Такого ещё не знала история кантонского шоу-бизнеса! И, кстати, вы, господин Шарбоканье, — так он назвал островитянина, — были столь же бесподобны в своей первобытной ярости! Итак, считайте друг друга отныне своими напарниками! Кстати, верх-фейермейстер Мушаши, наш сегодняшний почётный гость с Мираи, спрашивает, не согласитесь ли вы присоединиться сегодня к нему в его номерах? Он предлагает...
      — Не стоит, — извинился Торвен, — благодарю вас. Я вообще-то не спортсмен и не ищу работу в шоу-бизнесе. Я по образованию учёный, историк, много путешествую. Сегодня в портовом квартале на меня напали, и мне пришлось, к сожалению, оставить грабителям бумажник и всю свою одежду. Таким экстравагантным способом я надеялся вернуть себе самоуважение и хотя бы часть вещей, необходимых для прогулок по ночным улицам...
      — Браво! — вскричал антрепренёр. — Браво! Вот что значит подлинный кантонский характер! Мы остроумны, храбры и никогда не теряемся! Что ж, мой драгоценный господин Торвен, позвольте мне помочь вам облачиться в пристойную одежду и уже в вашем новом качестве представить вас гостям нашего заведения! Уверен, что наше варьете получит среди столичной публики фантастический блеск благодаря этой истории: вы же знаете, как наши соотечественники падки на всё, что связано с наукой! Переоденьтесь же, и я немедленно представлю вас как нашего самого почётного и высочайшего гостя!
      — Право же, не стоит...
      — Вы посмеете отказаться от гостеприимства, которым так славится Кантона, прямо на глазах у мирайских завоевателей?! Где ваш патриотизм, господин Торвен?! Право же, из соображений национальной солидарности вы просто обязаны...
      — Хорошо, — сказал Торвен. — Разрешите мне только переодеться в одиночестве.
      — Бесспорно, господа... Эй, Мондюль! Помоги господину Торвену подобрать пристойный гардероб. Сегодня мы получим в сто раз больше, чем стоит самый дорогой костюм... Жду вас в зале, господин Торвен! А вас, мой друг Шарбоканье, попрошу обратно на сцену. Вы великолепно поработали, надеюсь, ваш гонорар вас не разочаровал и не разочарует...
      Появившийся на зов антрепренёра прислужник отвёл Торвена в гардероб, где землянин с удовольствием переоделся в неброский вечерний костюм. Из потайных карманов в плавках он извлёк документы, маску и парик журналиста, а также небольшой спортивный пистолет, с которым привык никогда не расставаться. Оставался сущий пустяк — исчезнуть из перевозбуждённого кабаре. Единственное окошко гардеробной комнаты было забрано решёткой; памятуя наставления своего близкого друга Гиркана, Имир Торвен принялся откручивать винты решётки с помощью плоской пистолетной мушки. Его работа была близка к завершению, когда из коридора, ведущего в гардеробную, послышались громкие возбуждённые голоса.
      Зажав в кармане руку с пистолетом, Торвен отступил за дверной косяк. Голоса смолкли, замок щёлкнул, открываясь. В полутьму гардеробной комнаты скользнула маленькая, хрупкая женская фигурка.
      — Бегите же, чёрт вас возьми! - воскликнула она. — Идёмте со мной, я выведу вас чёрным ходом. Вы с ума сошли, Арсен, вам нельзя было здесь появляться: с минуты на минуту здесь будет целый батальон Звёздной Гвардии! Бежим же!
      Торвен всмотрелся в вошедшую и чуть не вскрикнул от удивления: в маленькой женщине, похожей на подростка, он узнал Мервэ Шотез!

Близкие. Пригород. 258.16.7.


      — Вы понимаете, что будет, если ваше участие в этом деле выяснится? Для мирайцев женщина вообще не имеет значения. Вас уничтожат или отправят в рабочий лагерь.
      — Какая разница? Я тоже патриотка и тоже сражаюсь за свой мир. Я заранее готова к любым последствиям.
      — Но вы не просто боец, вы — гордость Кантоны, одно из живых выражений её народной души! Как вы можете так безответственно рисковать собой, укрывая меня здесь, на этой даче?!
      — Вы всё такой же, каким были двенадцать лет назад, Имир... Не знаю. Возможно, вы единственный, кто до сих пор видит во мне талант — как тогда, когда вы оказались единственным, кто увидел во мне живую человеческую душу.
      — Не считая дочери, разумеется?
      — Вы знаете о дочери? Я старалась удержать это в секрете от всех.
      — Я узнал случайно. Не корите меня: я никогда не преследовал вас и не пытался лезть в вашу жизнь, Мервэ.
      — Я знаю, Имир, вы всегда были очень благородным человеком. В конце концов, имено вы вернули мне веру в человечество вообще и в мужчин — в особенности.
      — Вот как! А я слышал, что после нашей встречи вы стали избегать мужчин. Мои собратья по продажному перу называют вас мужененавистницей.
      — Я просто боялась вновь разочароваться, Имир. Это так страшно — разочароваться на ложном опыте в том, что лишь случайно осознала по-настоящему. Наверное, такое осознание сродни религиозной вере. Внезапно появляется в жизни что-то чистое, недостижимое, забытое ещё в детстве, а потом осознанное вновь... Вы вернули мне не жизнь, Имир — вы вернули мне символ моей веры. И мне было бы очень страшно вновь утратить его — навсегда.
      Мервэ Шотез помолчала с минуту.
      — Вы были правы тогда, посоветовав мне избрать путь служения искусству. Чистое искусство — религиозная утопия, но я никогда не пела только ради того, чтобы петь — я знала, что меня слушали люди. И будут слушать, надеюсь! Это всё благодаря вам. Вы открыли мне тогда глаза, Имир. Если бы не это, если бы не ощущение нужности, которое даёт каждое выступление — не знаю, смогла бы я жить эти годы, или прошлое потянуло бы назад. Всё, что поддержало во мне жизнь и человечность, дали вы мне, Имир! Любовь людей к моим песням — это, конечно же, ваша заслуга, — и наша дочь.
      — Наша дочь?!
      Певица присела на край кровати и осторожно взяла в свои маленькие смуглые ручки неподъёмную ладонь землянина.
      — Да, Имир, я виновата перед вами. Двенадцать лет назад вы стали отцом, а я скрыла этот факт даже от вас. Но я не жалею... я ни о чём не жалею! Вы — пришелец из далёкого, удивительно доброго мира; я быстро поняла это, а потом мои мысли на этот счёт подтвердились. Ваши цели — космические цели, ваши помыслы объемлют весь наш сложный мир, и не мне, второразрядной певичке с неустойчивой психикой, было связывать вас теми беспокойствами, которые могли бы появиться у вас, знай вы о своём ребёнке. Я решила, что всё сделаю сама — можете винить меня в этом! Но я не хотела платить за вашу доброту мелочными заботами и чёрной неблагодарностью... я любила вас. И, наверное, по сей день люблю.
      Торвен медленно погладил короткие чёрные волосы Мервэ Шотез.
      — Быть может, вы правы, а может, и нет, но не мне об этом судить. Во всяком случае, вы действовали так, как вам казалось правильнее всего. Спасибо вам, Мервэ!
      Женщина прижалась щекой к широкой груди Торвена.
      — Не стоило мне и сейчас вас расстраивать. Простите мне этот детский каприз...
      Землянин легко поднял кантонскую певицу на одной ладони к самому потолку:
      — Вам прощается. Вы всегда были прелестным ребёнком, Мервэ.
      — Только не сейчас, — вздохнула маленькая женщина. — Мне тридцать три, а это, насколько я помню, ваши сорок восемь. По нашим меркам, я — старуха, которой как раз пора искать себе титул на продажу, чтобы заодно с ним приобрести по дешёвке и старинный фамильный склеп.
      — Не говорите гадостей, Мервэ! Лучше уж доведите начатое до конца и познакомьте свою очаровательную дочь с её блудным папашей. Я наверняка услышу много интересного о своём моральном облике из уст молодого поколения.
      Певица слегка побледнела.
      — Если бы я могла, — произнесла она с горечью.
      — Что-то случилось?
      — С первых дней войны моя маленькая Лоло исчезла из интерната. Она училась в интернате при Эколь, представляете, Имир? Хотела стать историком, хотя уже знала, что исторический факультет при Эколь закрывают с году на год. Решила в любом случае, что получит сперва высшее образование, а уже потом докажет право истории называться наукой. Должно быть, сказывается кровь, а?! — Мервэ Шотез мрачно усмехнулась. — С нашими-то... Разве им что докажешь! А когда упали первые бомбы, она пропала. Я только получаю от неё раз в месяц открытки без потового штемпеля: «Мамочка, не волнуйся, со мной всё хорошо». Думаю, — Мервэ понизила голос ещё сильнее, — она ушла в Сопротивление.
      По лицу Имира Торвена пробежала тень тревоги.
      — В двенадцать лет — и на войну? Хотя история знает немало подобных примеров... А когда от неё было последнее письмо?
      — Обычно открытки приходят со второго по пятое число каждого месяца. Но пока что ничего нет; я боюсь, не связано ли это с массовым предательством в руководстве Сопротивления? Страшно даже подумать, что не я, а моя бедная малютка может оказаться в руках мирайских палачей!
      — Будем надеяться, что всё не так страшно, — сказал Торвен, — ведь уже пять дней мирайцы свирепствуют. Должно быть, у неё просто не было возможности связаться с вами, моя несравненная Мервэ!
      Женщина погладила руку Имира Торвена, вновь прижалась к нему, поцеловав в высокий лоб.
      — Всё-таки я вас расстроила, Имир, своими мелкими заботами! Что до нас, отдельных людей, когда на пороге пропасти вся цивилизация?! Вам надо обязательно поспать, хотя бы несколько часов: на вас ведь уже лица нет от усталости, а тут я со своими переживаниями...
      Она взбила пышную перину, уложила на кровать две подушки с хрустящими от чистоты наволочками, плотно задёрнула бамбуковые жалюзи на окнах. Землянин лёг в кровать, и Мервэ укрыла его с головой тонким верблюжьим одеялом.
      Торвен высунул вдруг из-под одеяла нос и с интересом спросил:
      — А она красивая?
      — Кто? — ошалев от неожиданности, переспросила Мервэ Шотез.
      — Как кто? Наша дочь.
      — Конечно! Она красивее всех на свете...
      Она наклонилась над кроватью и осторожно, почти украдкой, поцеловала в глаза засыпавшего землянина.
      — Спи, любимый...
Комментарии 
6th-Mar-2010 11:19 am (UTC)
Торвен попал!:)
Пародия на любимые анимешные сюжеты?:) Хотя почему только анимешные... "Люк, я твой отец!"
7th-Mar-2010 05:39 pm (UTC)
У меня, к сожалению, нет любимых анимешных сюжетов. Единственный сериал, который я вытерпел до конца - "Евангелион" ("Те, кто охотится на эльфов" - не в счёт).

А для того, чтобы пародировать и стебаться, у меня есть целая банка с засахаренными европейскими стереотипами.
7th-Mar-2010 08:51 pm (UTC)
Забавно, тут столько японообразной эстетики - я решила, что это пародия на анимешную специфику.
Гм, почему "охотники на эльфов" не в счет?:)
8th-Mar-2010 03:46 am (UTC)
Мне не нужно смотреть аниме, имея под боком столько живых отаку.

Мальчикообразные девочки в блейзерах; пресловутые "косплееры-лесбиянки"; 30- и 40-летние лбы, отчаянно обсуждающие с дрожью в голосе бабские (не женские, а именно бабские, в худшем смысле этого слова) онгоинги, причём не только аниме; жирные (жирнее меня!) муняши неопределённого возраста и пола; хентайщики, неспособные подойти IRL к женщине даже для того, чтобы попросить ключи от лаборатории или болванку DVD; а самое потрясающее, конечно же - это толпы ксенопатриотов-виабу, утверждающих, что "в Японии такая высокая культура, не то что у нас!", и бесподобное количество Ымперцев всех мастей, искренне любящих либо эполеты и плац-парады, либо впрямую - капитана Эрнста Рема.
9th-Mar-2010 10:06 am (UTC)
интересно.
Выпуск подгружен %mon%