?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
"Тропы Тьмы" 
9th-Jan-2017 10:53 am
редакторская колонка
А отпуск мне не дали. Некогда писать!

9. Комиссары.


      Прочистив мозг от философской накипи, Керн прекрасно выспался.
      Утро не принесло никаких новостей; в жилых блоках вяло митинговали, еда для населения по-прежнему отсутствовала. В столовой администрации хозяйничал Мухтаров, смущённый вчерашней своей выходкой; у хозяйственных мужичков он выменял на что-то личное несколько крупных лещей и теперь жарил их на противне.
      — Понадобятся пищевые ресурсы, — заметил Керн, принимаясь мыть грязную посуду.
      — А? Что? — не расслышал дозорный.
      — Жратва, говорю, понадобится! Нужно доставать где-то посевной материал. А где?
      — Пошлём батраков к куркулям, — пожал плечами Мухтаров. — Им же нужны были рабочие руки! Вот пусть и отрабатывают. Но по справедливой цене!
      — Идея неплоха, хоть и припахивает.
      — От Лантанова тоже припахивает, — не сдержался вдруг Алибек, — а вы с ним в одной комнате спите!
      — Лантанов, он как собака дурная, — буркнул руководитель коммуны. — В человеческом обществе пакостит, а без людей сдохнет. Сопляк он и мразь безмозглая, вот что я скажу. Выгнать его — либо помрёт, либо к бандитам прибьётся и испаскудится окончательно. А это, я скажу, ответственность!
      — Собираешься проявлять гуманизм и всепрощение?
      — Насчёт всепрощения — не знаю, а гуманизм проявить придётся. Я здесь пока что власть, и я же — закон; кому нужно то и другое без гуманизма? Это просто нелепость какая-то, это тирания!
      — Ага, — рассеянно сказал Мухтаров. — То-то наш Юрочка с утра бегал по лагерю как оглашенный и рассказывал про твои философские изыскания средь ночи.
      Керн густо покраснел.
      — И что он рассказывал?
      — Он в основном орал от восторга. Что-то там было про честь и право. Я так понял, что он тебя пытался соблазнить, а ты дал ему философскую отповедь.
      — Ты б ему, конечно, без философии дал по морде! — разозлился вдруг военинструктор.
      — Тут уж давать либо по морде, либо ещё как…
      — Ты помнишь, как ты мне три дня назад про гостиоров рассказывал? — спросил Керн. — Сам чуть под шконку со страху не залез. А теперь, чего уж там стесняться, валяй дальше храбрость проявлять. Можешь этого Лантанова изнасиловать, у тебя же оружие теперь и власть, а у него — ничего, кроме собственных блондинистых локонов…
      — Не надо меня пялить, товарищ начальник, — расстроился Мухтаров, — я просто этого изверга терпеть не могу.
      — А я, конечно, счастлив, когда он пускает газы у меня под кроватью! И ещё счастливее я, когда он носится по коммуне, перечисляя всё, что ему удалось подсмотреть на обрывке моего пипифакса! А что поделать? Человек, всё-таки человек, хоть и паршивый донельзя. Сам же вчера говорил, мы же оба сами знаем: нельзя думать, что можешь воспитать нового человека! Нужно учиться жить и работать с теми, кто есть рядом.
      — Это и есть твои «честь и право»?
      Керн припомнил свои философские штудии.
      — Да нет, всё сложнее. Понимаешь, — сказал он, выставляя на стол первую порцию вымытой посуды, — тут штука в том, что нужно заинтересовать людей в отношениях с другими людьми. А такие отношения в больших масштабах подразумевают определённое равенство. Одно дело, скажем, семья или учитель со своими учениками: там равенство исключено ситуацией, но там существует взаимная заинтересованность. А вот когда люди делают общее дело — тут без какой-то формы равенства не обойтись. У капиталистов всё просто: имеешь право работать и получать, получил заработок — вали. При этом в политической жизни ты ноль без палочки. А вот что делать в нашей ситуации, когда работать можно в лучшем случае за еду? Отказаться от равенства? Можно, конечно, но это возврат к деспотии…
В нескольких словах Керн поведал Мухтарову свои ночные раздумья о необходимости кредита доверия к новой морали, об организующем начале во взаимных отношениях свободных людей.
      — Смотри, мозги себе этим не прожарь, — предупредил Алибек, выкладывая на блюдо готовую рыбу.
      — Ты Кристаллова с его бандой хунвейбинов тоже агитировал, чтобы мозги себе не жарили?
      — Так то интеллигенция, — хмыкнул дозорный. — У них, так сказать, потребности иного порядка. Как начнёт кто чего рассказывать — так потребность рот открыть и слушать, а как до дела дойдёт — сразу кишка тонка. А мы с тобой работяги, нам все эти мозговые выкрутасы до лампочки. Зато вкалывать умеем! Садись, лещей будем шамать: лещи с икрой сегодня попались, жирные!
      — Знаешь что, — посоветовал Керн, — ты при мне интеллигенцию не лай. Я сам из интеллигенции, так что могу и обидеться.
      Дозорный был поражён до глубины души.
      — Это как так — из интеллигенции? Да по тебе за сто метров видать, что ты мужик рабочий. Простой ты человек, правильный, нам бы таких побольше…
      — Развратил тебя Кристаллов, — сказал Керн и вышел из-за стола.
      — Эй, а лещи?! — воксликнул Мухтаров. — Лещи же!
      Но лещи Керна более не заинтересовали. Жизнь показалась вдруг полным дерьмом, круг сознания сузился. Руководитель коммуны убрался в свой кабинет и занялся мелкими, но неотложными делами.
      Через двадцать минут постучал в дверь осторожный и перепуганный Мухтаров.
      — Эй, — сказал он, — ты чего? Ты обиделся, что ли?
      — Обиделся, — сказал Керн.
      — Дурья башка! — поразился вновь дозорный с подлинно восточной непосредственностью. — Я тебе комплимент говорю, а ты обижаешься! Сам посуди, ну кому б ты был нужен, будь ты интеллигент? А так у тебя и семья рабочая, и сам ты руками работать умеешь, а не только что языком трепать. Или ты на самом деле в философы решил податься, а?!
      — Да хоть бы и в философы! — заметил Керн. — Что у вас у всех за страсть классифицировать людей? Свой, чужой, рабочий, служащий, интеллигент. Враг. Полезный человечек. Вот как по-твоему, я полезный человечек?
      — Ты по-своему полезный человечек, — возразил Мухтаорв. — Я тут ни при чём.
      — Вот, видал? Я полезный человечек. А я, представь себе, не хочу вообще быть человечком — ни полезным, никаким. Я человеком быть хочу! А в этом вопросе полезность — критерий скользкий. Вопрос в том, кому полезно, что полезно, как и для чего. А это требует знания. А знания — это и есть то, что ты называешь интеллигентностью. Правильно называешь, кстати! Можно три тысячи книг перечитать, а знаний и ума не набраться. А можно знать сто книг и быть притом, как ты выражаешься, философом. Всё зависит от того, может ли человек дать ответ на основной вопрос философии и вообще всякой науки.
      — Это про то, что первично? Бытие или сознание? Основной вопрос философии, это вот, что ли?
      — Это схоластика, а не философия, — отмахнулся Керн. — А основной вопрос, который должен задавать и задаёт себе всякий думающий человек — это такой простой вопрос: зачем? Зачем такая-то и такая-то вещь, какую пользу или вред она приносит? Зачем делать то-то и то-то, что за выгоду или что за проблемы это потом принесёт? Если человек не задаёт себе постоянно этого вопроса — «Зачем?», — он быстро становится человечком. Винтиком он становится. Потому что необходимый ответ на этот вопрос находят за него другие люди. А я винтиком быть не желаю ни при каких обстоятельствах.
      — Ну, — сказал Мухтаров, — винтики ведь тоже нужны. Без винтиков не соберёшь ничего, правильно?
      — Не соберёшь, — подтвердил Керн. — Поэтому винтики миллионами делают на скобяных фабриках. Или на каких-то там ещё. А человека вырастить — это не винтик склепать, здесь терпение нужно, понимание. Человека ведь не только мать растит, его, по большому счёту, всё человечество растит, вкладывается в это лет пятнадцать как минимум. Дороговат материал для винтиков получается, а? Дешевле уж было бы клепать эти винтики из чистого технеция… или астата.
      — Что-то тебя совсем на философию потянуло, — равнодушно проговорил Мухтаров. — Может, ты и правда скрытый интеллигент.
      — Сделай мне одолжение, — попросил Керн, — вали отсюда, пока мы не поссорились окончательно.
      Мухтаров помолчал немного и нашёл единственный достойный выход.
      — Извини, — сказал он, — я думаю, что влез в дела, в которых ни бельмеса не понимаю. Наверное, я был здорово неправ.
      — Здорово неправ, — кивнул военинструктор.
      — Я постараюсь не вылезать без повода со своим мнением, — пообещал Алибек.
      — Постарайся, — согласился Керн.
      — Пошли леща есть. Остыл уже лещ.
      — Пошли.

      Аккуратно доев костлявую, жирную рыбину, начальник колонии взялся за дела вплотную. Он составил список профессий и знаний, первично необходимых для выживания коммуны; не тем способом, так другим, но список этот предстояло заполнить. Девять востребованных специальностей, помимо очевидно необходимых медработников, включали в себя слесарей, электриков, агрономов, химиков… Список вакансий Керн распечатал на стилопринтере и вывесил у дверей, как на настоящем предприятии.
      Первым пришёл химик.
      —Я химик, — сказал он. — А зачем вам химик?
      Керн принялся загибать пальцы на здоровой руке.
      —Анализ почвы. Проверка чистоты воды. Фильтрационная система — её надо отладить. Удобрения. Пиротехника. Вот вам пять базовых задач.
      —А лабораторию с оборудованием дадите? — поинтересовался химик. Это был длинный, лысеющий дядька с огромными потными руками.
      Военинструктор сочувственно улыбнулся.
      —Дорогой мой человек, мне нужен химик, а не паразит на всём готовеньком…
      Химик хихикнул.
      —А в чём я вам удобрения сварю? А пиротехнику?
      —А вы придумайте, — сказал Керн.
      И химик ушёл думать. Он был отнюдь не дурак.
      Затем пожаловали плотники. Эти помялись недолго, и спросили прямо от дверей, чем и когда их будут кормить, если они будут сотрудничать с администрацией.
      —А вот чем администрацию кормят, тем и вас будут, — ответил на это Керн. — Разносолы Кристаллов с собой уволок. Чтобы Наталья Крестьянка в дороге не похудела, случаем. Так что теперь как потопаешь, так и полопаешь, и нас всех это теперь касается в равной степени!
      —А инициативу зажимать не будете? — спросили плотники.
      —Куркульскую, бандитскую и собственническую инициативу зажимать буду обязательно, — пообещал Керн. — В остальном препятствий к проявлению инициативы не вижу. Предлагаю вам начать трудовую деятельность с изготовления нормальных топчанов по числу жителей коммуны, да с запасом. Надоели, знаете ли, шконки! Да, и ещё: снимите-ка с ворот эту вывеску с горящей кузней, а то со стороны на Маутхаузен сильно похоже.
      —Как же оно будет, без шконок-то? — недоумевали мужики. Шконка уже успела стать для них мерилом относительного положения в обществе.
      Керн успокоил их, сказав, что в городе прекрасно обходятся без шконок, и здесь тоже как-нибудь обойдутся. Плотники ушли работать, и уже через несколько минут от ворот донеслось деловитое тюканье.
      Украдкой, бочком, зашёл к Керну и человек в рваной оранжевой одежде, живший под шконками в блоке у духовенства. Это был довольно молодой буддийский лама, имевший смежную мирскую профессию электрика по высоковольтному оборудованию.
      —Жить нормально дайте, — изложил он свои условия трудового соглашения. Керн перевёл его в комнату, где ранее жил Лантанов, и уже через час в коммуне начал кое-как налаживаться свет. Новый руководитель искренне пожалел на минуту, что под шконками не нашлось заодно и пары водопроводчиков, но приходилось довольствоваться тем, что есть.
      Ближе к вечеру засуетились и деловитые мужички, почуявшие, что пришло их время. На Керна обрушился поток предложений: достать, выменять, распродать то и сё, причём предлагающие не скрывали, что рассчитывают получить на этих сделках некую личную комиссию. Большую часть этих предложений пришлось завернуть с порога, как отдающие неприкрытым бандитизмом и воровством.
      —Советский Союз мы так однажды уже распродали, — назидательно сказал очередному горе-купчине военинструктор.
      —Так зато и пожили как люди, хоть лет пятнадцать! — возразил тот. — Торговали, веселились…
      —А дальше вы эту пословицу помните? — спросил Керн и выгнал коммерсанта прочь.
      Встречались, однако, и предложения, показавшиеся Керну дельными. Он был далёк от сельского хозяйства, но всё же имел некоторое понятие о картошке и курах — двух основных источниках пищи, которые хотя бы в теории могла позволить себе колония. Уже к ужину (которого не было) нашлись несколько энтузиастов, создавших для Керна план развития пищевого производства на лето. Дело оставалось за малым: добыть посевной материал взамен загубленного Кристалловым, а заодно и цыплят.
      —Так или иначе, — рассудил Керн, — а завтра придётся ехать к немцам на поклон!
      Хуже всего было с инициативой в женском корпусе. Ни одна женщина так и не откликнулась на призыв к сотрудничеству; зато от просительниц и возмущённых активисток не было отбоя — требовали еды, гигиенических средств, улучшения жилищных условий и даже особого, более чуткого и культурного отношения со стороны администрации.
      —А на каком, собственно, основании? — поинтересовался руководитель коммуны.
      —Мужчина должен заботиться о женщинах, — убеждённо отвечали ему.
      —Мужчины и позаботились: дали свет, наладили воду, конопатят вон дыры. А вы могли бы позаботиться, например, о еде на ужин. Запас кое-какой ещё есть, нормы известны. Иначе буду выдавать сухим пайком! Мужчины себе и на костре баланду приготовят, а вы?
      —А нам извольте подать в столовой! Наймите персонал…
      —Обнаглели, — констатировал Керн. — Знаете что, барыни и барышни, я о вас стал очень плохого мнения. Впрочем, если вам нужен мужчина, который о вас будет заботиться, я могу на вас жениться. Сделаем тут гарем для трудящихся женщин Востока, с Лантановым и евнухами. Я вам найму персонал, а сам буду вашим трёхбунчужным господином и повелителем; вы будете меня ублажать, а я…
      После таких слов в Керна запузырили тяжёлой бутылкой из-под рапсового масла. Военинструктор увернулся, но толпа разъярённых делегаток пошла на штурм. Выскочил Лантанов, где-то раздобывший гибкий тонкий прут из стали-серебрянки; вид у гостиора был страшен и нелеп до колик. Керн задумчиво перевёл предохранитель автомата в боевое положение, навёл ствол на толпу.
      —Если вы думаете, что я не посмею стрелять в женщин, — сказал он, — вы глубоко ошибаетесь. Истребление паразитов — дело благое и необходимое, а самка паразита есть явление более опасное, чем самец, так как даёт жизнь новым паразитическим поколениям. Возвращайтесь в бараки, или я открою огонь. А завтра вышвырну вас отсюда, чтобы и духу вашего тут не было!
      —С педерастом живёшь! — крикнули из толпы.
      —Лучше уж с педерастом жить, чем с такими, как вы, бабами, — спокойно сказал Керн.
      В толпе вновь завыли, но тут уже заявился и Мухтаров с ружьём. Трое мужчин, из которых каждый был страшен и безумен по-своему, убили в женском активе желание бессмысленно сопротивляться неизбежному. Ругаясь и осыпая оскорблениями новую администрацию, женщины побрели спать.

      Зато заявились дети из подростковых корпусов — пацаны, девчонки вперемешку.
      —А мы поели, — сказал один из подростков, немного постарше других. Он носил круглые роговые очки, как мальчик-волшебник из знаменитого довоенного романа, и куртка у него была тщательно заштопана. — У нас горох был и соль. А пацаны дозорные из посёлка нас готовить научили, на костре.
      —Здорово, — кивнул руководитель коммуны, коря себя последними словами за непростительную забывчивость. — У вас и дежурные по кухне теперь есть, наверное?
      —Есть, — грустно сказала девочка в порванном платье. — Только взрослые отобрали у нас ужин. Пообедать мы успели, а поужинать уже нет. А теперь они нам приказывают в женском корпусе полы мыть и воду греть.
      —А что это они вам приказывают?! — возмутился Керн.
      —Вот мы и пришли спросить, что это они нам приказывают!
      Пришлось идти разбираться. Снова злобный вой, снова крики возмущения, густо приправленные осознанием собственной несомненной правоты:
      —А как же трудовое воспитание?! Дети должны работать на общее благо!
На этом месте Керн окончательно побелел от ярости:
—Ах, вот как?! Бенедиктова сюда!
      Примчался взмыленный истопник Бенедиктов, в руке — кочерга, в глазах — скорбный и немой вопрос: почему так плох мир, как с помощью духовных усилий можно сделать его стократ лучше и прекраснее?
      —Ты… — сдавленно просипел Бенедиктову Керн. — Ты, беспощадный борец с большевиками за свободу, мораль и нравственность… Иди сюда, смотри, моральный ты наш! Эти… эти люди, — военинструктор поправил душивший его воротник, — они ограбили детей, отобрали у них ужин, а теперь заставляют работать на себя, как рабов! Это так по-вашему, так против большевизма, либеральненько так… Ну-ка, посмотри этим детям в глаза! Объясни им, почему так надо! Объясни, почему им стать рабами, быть рабами — так необходимо ради вашей и нашей свободы! Давай, Бенедиктов, давай, я хочу услышать в натуре, как работает внешнее пищеварение у либерального русского мыслителя! Агитируй за рабство ради высшей свободы, что же ты встал, Бенедиктов, что же ты замолчал?! Пришёл твой час!
      Бенедиктов смотрел на Керна затравленно:
      —Не буду я такого говорить! Хоть убивайте, не буду!
      —Да?! — Руководитель коммуны издевательски расхохотался. — А что же вы будете говорить? Ничего не будете, да?! Позиция русского интеллигента — ничего не говорить, ничего не делать, никому не помогать, стоять над схватками?! Скажите тогда и это — вслух скажите, вот этим ребятам, что да, вы одобряете их рабское положение, но одобряете молчаливо, со стыдом, с ощущением того, что вы к этой дряни сами никак не причастны… Давайте же!
      —Чего вы от меня хотите, господин Керн? — Бенедиктов был, кажется, слегка ошарашен.
      —Я вам не господин, слава богу! Хоть от этой гнусности я в жизни избавлен — господствовать над такими, как вы! И нет, я от вас ничего не хочу — хотел только, чтобы вы своими глазами увидели, как свободные обращают свободных в рабство… Катитесь философствовать в свою преисподнюю, к чёртовой матери, не желаю вас больше видеть и минуты лишней, раз у вас в такой ситуации ни чести, ни совести не нашлось, чтобы за детей заступиться! Интеллигенция… тьфу!
      —А вы, гражданин Керн, не плюйтесь! — Бенедиктов оперся на кочергу. — Давайте разберёмся как следует. Что здесь, собственно, случилось?!
      —Я с этим разбираться не буду, — сказал Керн. — Надоело. Чтобы с этим административными методами разбираться, тут ни один ГУЛАГ не справится. А чтобы по-человечески разбираться, надо людьми быть, а не скотами. Завтра же эвакуирую детскую группу отсюда, а остальных — на спецрежим, сгною в этом могильнике к чёртовой бабушке, как отходы прошлого…
      Бенедиктов хотел было разразиться привычной тирадой о кровавом большевизме, но тут собравшиеся вокруг взрослые жлобы, ища у него поддержки, хором принялись объяснять, что бесплатный детский труд на благо взрослого населения коммуны является важной частью воспитания подрастающих поколений. В этих объяснениях с первых секунд нашлось столько вранья и хамства, что истопник даже растерялся. Кроме того, самые отчаянные требования возмутили и нескольких родителей, присутствовавших на стихийном митинге; до них наконец-то дошло, что на рабском положении окажутся не абстрактные чужие дети, а их собственные возлюбленные чада, и что в качестве обоснования этого рабства предполагается не просто какая-то мелкая коллизия, а изначальная природа людей, понуждающая некоторых из них быть рабами хотя бы в силу своего происхождения. Начавшись с детей, практика эта могла легко распространиться и на взрослых. Бенедиктов с ужасом почувствовал вдруг, что оказался в центре зародившейся бури, и что ему не остаётся ничего другого, кроме как играть роль благородного борца за идею вплоть до неизбежного ужасного конца…
      Керн уже не слышал ничего этого. Он отправился к себе и завалился на койку, сняв только сапоги. Лицо его по-прежнему закаменело, в губах не осталось ни кровинки, воспалённые глаза блестели. Лантанов налил ему стакан воды.
      —Плохо? — сочувственно спросил он.
      —Отстань, — попросил военинструктор.
      —Нас они тоже так же поначалу ломали, — тихо сказал Лантанов, садясь на табурет у входа. — Мы думали, пройдёт.
      —И что вы сделали-то в итоге?! — с досадой воскликнул Керн. — Если б вы сделали что разумное! А так-то — о чём с вами говорить?! О кузнях горящих сердец?! Ещё больше их развратили, а это уметь было нужно…
      —Да, — согласился Лантанов так же тихо, — развратили. И они нас развратили тоже.
      —Вижу, — кивнул ему Керн. — Но посочувствовать не могу. И сам не имею права поддаться разврату. Если уж крайний случай, то скорее пуля в лоб, чем так… А, чёрт, тоже нельзя! Оставлять это так, на самотёк — чем так жить, так лучше нам было б тогда сгореть в атомном огне вместе с Америкой!
      —Экие у вас самоубийственные настроения, — посочувствовал шефу Юрий. — А ведь вы должны быть образцом стойкости и выдержки!
      —Как Кристаллов, или как Тамара Фёдоровна? Или как вы, Лантанов? «Делать жизнь с кого бы»?! — Керн иронически прищурился. — Я же военинструктор, а вынужден работать чем-то вроде санитара в психушке. Вы хоть понимаете сами, Лантанов, что вся вот эта вот стихия за окном — это психическая болезнь общества, достоевщина?! И вы, между прочим, её часть… Я просто не могу к этому с ходу приспособиться. Слишком разительны перемены.
      —В городе по-другому?
      —В городе люди остались, — вздохнул Керн. — Кому без перспективы жизнь не мила. Остальные ищут, где бы дожить. Бегут, уносят ноги. В катакомбы, в пустыни, в пещеры…
      —Я вижу, вы стихи всё-таки любите, — уважительно заметил Лантанов.
      —Кто ж их не любит! — Руководитель коммуны закинул руки за голову. — Бывают, наверное, отклонения, но это либо отсутствие культуры, либо тоже болезнь какая-то. Есть ведь люди, которые и музыку на слух не воспринимают!
      —А музыку вы тоже любите? Какую?
      —Слушайте, Лантанов, а зачем вам это знать?
      —А вы думаете, — обиделся Юрий, — я тут каждый день могу с кем-то о музыке поговорить? Я вот «Роллинг Стоунз» люблю, Рокко Сиффреди ещё…
      —А Рокко Сиффреди — это разве композитор? — усомнился Керн.
      —Ох, прошу прощения, замечтался. — Лантанов встрепенулся всем телом. — Я его с Гаэтано Пуньяни перепутал. Как композитора, я люблю Пуньяни, конечно же. А лучше всего, на мой взгляд, это второе действие «Щелкунчика». Вальс цветов, та-ля-ля, та-ля-ля-лям!
      В этот миг в двери постучали. Лантанов юркнул под шконку, опасаясь гневного Алибека, но в двери вошёл Бенедиктов. Он был снова жестоко избит, старые шрамы, оставленные плёткой Юрия, открылись и кровоточили, а левый глаз истопника заплыл, как восковая свеча на электроплитке.
      —Нелюди… — глухо произнёс он. — Сволочи! Идите туда, Керн, там детей били!
      —Вам к Ирине надо, Бенедиктов, — сказал Керн, поспешно вставая и обуваясь.
      —Ирина там уже. Меня-то ногами били, а я кочергой. И дети пострадавшие есть ещё. Надо меры принимать.
      —Какие меры, Бенедиктов?! — успел спросить Керн, выскакивая за дверь.
      —Да расстрелять половину, и то не жалко! — Истопник вышел вслед за военинструктором. — Мерзавцы, над детьми такое учинять! Взрослым, которые там родители, тоже досталось. И вас, говорят, убивать собираются!
      —А, вы тоже собираетесь…
      На это Бенедиктов не нашёл ответа. Вслед обоим мужчинам выскочил Юрий со своим прутом наперевес.
      —Так что там произошло?
      Истопник по привычке глянул на Юрия исподлобья, потом вскинул голову:
      —Обычное дело, мразь большевицкая зашевелилась! Всё отнять, всё поделить! Дети, мол, общие, и пусть теперь трудятся на всех! Я сказал на это пару ласковых, так они на меня попёрли буром. Уголовный элемент! Ссучился, говорят, в активисты подался, на красных теперь работаешь! Ну, я — это не так интересно, а детям они сказали: кто, мол, прямо сейчас работать не пойдёт, того прямо тут и разложим! Пацанов выпорем, а с девочками на глазах у пацанов такое сделаем, что все на всю жизнь запомнят. Какая-то мамаша на этом месте начала дёргаться, так эти большевички её повалили, стали ногами пинать, сказали, что с неё и начнут. Ну, тут я взял кочергу и показал этой красной сволочи…
      Керн, хоть и трясся от гнева, не выдержал — расхохотался.
      —Вам смешно, — сказал обиженный Бенедиктов, — а на мне опять живого места нету! Я ещё с газовой камеры не отошёл…
      —От этого мне вовсе не смешно, — сказал Керн. — Смешно мне оттого, что вы, Бенедиктов, только что дрались с белыми бандитами и рисковали своей жизнью за дело свободы, как заправский красный комиссар. Хотите не хотите, а революция за такое дело ордена даёт! Справедливая это штука — история, она всех, кто выжил, рано или поздно учит уму-разуму.
      Говорил он всё это толчками, на ходу — боялся не поспеть. Но Бенедиктов понял.

      Керн вбежал в толпу, отшатнувшуюся от него, как от пожара. Толпа уже присмирела — зачинщики, должно быть, сбежали, а остальные поняли, что зашли слишком далеко в своих стихийных действиях. Несколько самых трусливых или самых сознательных принялись вразнобой объяснять руководителю коммуны, куда и как ушли зачинщики. В стороне, прямо среди грязи и ночной стужи, Ирина при свете одинокой ртутной лампы зашивала разорванную скулу шипящему от боли Алибеку Мухтарову.
      —Почему не в лазарете?! — гневно бросил Керн.
      —Нельзя их без присмотра оставлять! — ответила Ирина за Мухтарова. — Сволочь бандитская!
      Керн накинулся на остальных:
      —А вы чего рты раззявили! Зачинщиков — обратно, я, что ли, за ними шляться буду?! Если хоть один ребёнок пострадал — я всех, кто здесь стоит, пущу в расход, кроме тех, кто дрался с этими бандюгами! И Левицкого, — припомнил он вдруг, — тоже заодно с вами! Идеечки-то знакомые, если что! Так что, граждане бандиты и работорговцы, у вас было почти два дня, чтобы одуматься, а филиал банды Ахтырова я вам тут развернуть не дам. Не дам! А ну-ка, марш за зачинщиками! — прикрикнул он. — Стоять они мне тут ещё будут!
      Вновь, едва ли не в сотый раз за эти дни, лязгнул затвор керновского автомата, досылавший патрон в казённик. Толпа попробовала загудеть и завозмущаться; Керн вскинул ствол — что он не шутит с оружием, знали уже все. Люди отхлынули, как грязная пена с полосы прибоя.
      —Не разбегаться! — окрикнул начальник коммуны. — Пять человек — за зачинщиками, остальным стоять! Среди подростков жертвы есть?
      —Троих похватали, — сказал парнишка в роговых очках, — но сделать ничего не успели. Этот, с кочергой, так распсиховался, а потом и дозорный помог. Они на них переключились, изверги. Ну да вы не бойтесь, товарищ начкоммуны, у них оружия тоже нет, а мы сами себя в обиду тоже больше давать не станем!
      Эти слова исторгли у кого-то в толпе желудочный стон ненависти. Стонущему, впрочем, дали сразу же по загривку, и он замолчал. Полдесятка мрачных людей и впрямь отделилось от толпы, направляясь к блоку номер один. Остальные стояли среди промозглой весенней ночи, начиная всё больше дрожать от холода и от страха.
      —Кончать пора этого начальничка! — заорал кто-то из толпы. — При Кристаллове хоть какой-никакой порядок был!
      —Кормили! — поддержал женский голос!
      —Кому положено, те под шконкой жили! — добавил жару густой поповский бас-профундо.
      Керн вдруг увидел лицо Лантанова. Оно стало весёлым и злым.
      —Ну что, командир, — спросил Юрий, помахивая своим прутком, — будете и дальше в демократию играть? Или расстреляете кого-нибудь? Олег, тот не расстреливал. Воспитательными мерами обходился! А вы — дали слабину, теперь они вам тут всё развалят!
      —Кончать их всех троих, большевичков! — выкрикнули в толпе.
      —Четверых, а не троих! Бенедиктов-то, гляди, тоже с ними! Скурвился!
      —Ну что же, — сказал Керн. — С рабовладельцами война будет беспощадная. Чести у вас, похоже, и на понюшку не наскрести, а коли так, то и права ни на что нет! Приказываю: всех в барак номер один, мужчин, женщин — без разбора! Запереть рабовладельцев накрепко! Нишанов! Стеречь строго, наблюдать! При попытке побега — открывать огонь на поражение без предупреждения!
      —А ты, командир, куда?!
      —Охранять детские блоки. Медицинскую секцию тоже переносим туда. И если хоть одна подлюка сунется, то пристрелю на месте! А пока — пусть под шконками митингуют, ахтыровцы полуготовые! Ненавижу… Марш отсюда!!!
      Кто-то, подобрав осколок кирпича, запустил им в Керна; Керн уклонился и выстрелил в ответ. Раздался короткий вскрик, и человек, кидавший камень, повалился навзничь. Толпа шарахнулась; послышались крики ужаса. Подстреленный испустил последний предсмертный хрип и замер навсегда — пуля, войдя в живот и отскочив от перебитого позвоночника, перемолола ему все внутренности, прежде чем выйти наружу сплющенным комочком меди из-под левого ребра.
      —Первый есть, — отступая, сказал военинструктор. — Следующих положу очередью! Считаю до трёх: раз, два…
      Люди шарахнулись, побежали с воем, оставив мёртвое тело на грязной и мокрой земле. Навстречу им бежали другие — от бараков, от кухоньки, от детских блоков; этими людьми, бежавшими сюда, неожиданно и умело предводительствовал лама-электрик. У многих подбегавших людей в руках были доски, палки, прутья стали-серебрянки, такие же, как у Юрия Лантанова…
      Керн отступил к широкому бетонному столбу, служившему опорой мачты освещения. Раздвинув приклад винтовки, нацелился в бегущих.
      —Не стреляйте, Керн! — крикнул электрик, подбегая ближе. — Мы в подмогу вам пришли! Мы свои, свои!
      Подбежали человек двадцать, встали плечом к плечу с Керном, с Бенедиктовым, Лантановым, Ириной. Дышали тяжело, гневно; в руках — примитивные, но убийственные орудия; в глазах — решимость.
      —Вы что, с ума посходили?! — крикнул один из подбежавших вдогонку толпе. — Сказано — всем в блок номер один! Ещё трупов хотите?!
      Бенедиктов бросил свою кочергу на землю, отошёл в сторонку, демонстративно вытирая руки о ватник.
      —Ну всё, — сказал он, — в этом я участвовать не буду. Это уже комиссарство. Одно дело — детей защищать…
      —А другое — позволять тем, кто на них нападал, шляться по коммуне без присмотра? — спросил Керн. — Впрочем, я вас не останавливаю, Бенедиктов. Идите куда хотите. Только помните: вам теперь они опаснее нас, намного опаснее! Они за своих никогда никого не держат, а вы им теперь — враг.
      —И что же мне теперь — в большевички подаваться?! — иронически спросил истопник, вытирая рукавицей большой закопчённый нос.
      —Нет, Бенедиктов, большевика из вас ещё долго не получится, — с сомнением сказал Керн. — А вот комиссаром вы сегодня уже побывали. Я вам имел удовольствие об этом сказать… Идите, товарищи: надо взять под охрану детей, а этих мерзавцев всё-таки собрать воедино и присматривать по очереди. Нишанов, отдадите часовым оружие согласно разнарядке, сами — спать! А вы, Ирина, оприходуйте труп. Кто это такой был вообще?
      Ирина и несколько вновь подошедших людей долго вглядывались в тело при неверном, грязноватом свете ртутной лампы.
      —Это вообще не наш, — сказал кто-то наконец. — Должно быть, с Левицким пришёл, из куркулей. Или, кстати, из банды Ахтырова. Правильно вы его положили, мразь такую!
      —Кстати, Левицкий сбежал, — доложил Керну мрачный Мухтаров. — Помогли ему. Вынули запор, и…
      —А как же молодые парни из отряда, дозорные? Они же вроде бы охрану несли?
      —Те, кто у ворот был, те ничего не видели. А двое, которые на часах с ружьями стояли, те мертвы. Горло им перерезали обоим, — прибавил торопливо Мухтаров, так что стало понятно — всё плохое, что могло случиться, уже случилось, и помешать этому никакой, даже самый мудрый, приказ Керна более не в состоянии.
      Военинструктор вновь прислонился к бетонной мачте освещения и крепко, до зелёных огней под веками, зажмурил воспалённые глаза.
Комментарии 
9th-Jan-2017 03:37 pm (UTC)
Вот и у меня та же ситуация... начало искать по тегу?
9th-Jan-2017 05:01 pm (UTC)
По тегу, или «Честь и Право» в моём Хамиздате.
9th-Jan-2017 04:07 pm (UTC)
Просто восхитительно. Все девять глав запоем прочитал.
И продолжения жду с нетерпением.
9th-Jan-2017 07:22 pm (UTC)
Ух как замечательно.

Мелкий вопрос — что такое стилопринтер?
9th-Jan-2017 07:31 pm (UTC)
Офисный гаджет недалёкого будущего — мини-принтер в форм-факторе длинного узкого стержня, в который заряжается бумага формата А5 или китайского 32К (будут и модели покрупнее под А4). Бумага проходит насквозь через щель в стержне, принтер печатает на ней изображение. Портативность этих моделей позволяет носить их всюду с собой, как авторучку, откуда и взялось коммерческое название (первый гаджет такого рода назывался Stylo Printer).
10th-Jan-2017 12:26 am (UTC)
А ведь существуют похожие модели. Они всё-таки пока что не "стержень", а "цилиндр" или "брусок", но суть та же.
10th-Jan-2017 12:26 am (UTC)
Чёрт, одним махом проглотил, мало! Ситуация аховая, но электричество хотя бы есть, да и "свои" с "чужими" более-менее размежевались. Даже как-то стыдно сказать "интересно", из солидарности, что ли. Это мне "интересно", а им там - жить.
10th-Jan-2017 05:18 am (UTC)
Нам, возможно, тоже скоро так жить...
НО эти "свои" у меня вызывают всё-таки подозрения - до каких пор они свои?
10th-Jan-2017 05:57 am (UTC)
А кто именно? Керн-то свой. Просто понять можно его, он реально зае...ну, в общем, сизифов труд кого угодно разозлить может.

Если придётся так жить, я как тот буддист - электриком поработаю.
10th-Jan-2017 06:31 am (UTC)
Керн-то свой, но, возможно, не все, кто бегает с лопатами, останутся своими достаточно долго после того, как набьют желудки. Дальше-то думать придётся, чего-то решать, а неохота...
10th-Jan-2017 09:45 pm (UTC)
Тут вот какая фишка: набивать желудок хомо требуется на регулярной основе. Физиология-с. И вне коммуны как они это будут делать - хм... В общем, задача Керна - объяснить в том числе и это.
11th-Jan-2017 05:34 am (UTC)
По "набить желудок" я имела в виду "однократно удовлетворить потребности базового уровня", т.е. обрести тёплую хатку, сдобную бабу под бочок и пайку хлеба трижды в день. Кто печёт хлеб и где его берёт - вопросы уже не к набившему.
11th-Jan-2017 08:32 pm (UTC)
Так ведь не получится. Те, кто пекут хлеб, придут задать пару ласковых. Хорошо ещё если не случится рядом Товарища Лантанова с кастетом.
10th-Jan-2017 02:03 pm (UTC)
Годно, но придется перечитывать прошлые главы =)
Выпуск подгружен %mon%