(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Оффтопик.

Мой дед Александр Алексеевич Бахметьев родился 27 марта 1914 года (по новому стилю) близ села Красный Яр (сейчас это пристань Глухой Бор на Обском море) в семье коннозаводчика Бахметьева. Его предки по отцу записаны были в дворянских списках департамента герольдии правительствующего сената (а не в Бархатной книге, которую любят читать современные снобы и где всё больше написано про бояр). Мать его была вольной крестьянкой и вела свой род от греческих патриотов, переселившихся в Россию после поражения освободительного восстания в начале XIX века.

Когда дед научился сидеть в люльке, народу читали царский манифест о войне с Германией. Война пощадила семью моего прадеда, но разорила его хозяйство: коррупция и произвол царской власти подорвали предприятие, многих коней забрали на фронт. После окончания войны в семье прадеда поселились три немца-военнопленных, нанятых им в качестве батраков. При Советской власти немцы послали фатерлянд на три буквы и вместе с прадедом создали товарищество на паях с целью возрождения конного завода. От немцев мой дед научился трём полезным ремёслам: литейному делу, сапожному и торговле. Но главной его любовью с детства стали лошади.

Прадед был убеждённым атеистом. Выражалось это в том, что под каждый церковный праздник он наезжал в село и бил сельского попа, поймав его за какой-нибудь очередной пакостью. (Чаще всего поп устраивал крестный ход с моленьем о дожде, увидев падающую стрелку барометра. За что и бывал этим барометром прилюдно бит.) Это полезное свойство - атеизм - прадед передал деду.

В 1930 году кооператив, в который к тому моменту превратился конный завод, разогнали, а прадеда раскулачили. Прадед был посажен на три года как социально-вредный элемент, но сгоряча убил председателя колхоза и сел по-крупному. Деда же с семьёй сослали в Томскую область, куда-то на самый север, в лесотундру. Дед с другом бежали, миновали все кордоны и добрались до Новосибирска. Здесь дед приобрёл лошадь и устроился извозчиком-ломовиком в одну из контор в Нижней Ельцовке. Если вам доведётся проезжать путепровод у моста через Иню по пути в Академгородок, или же увидеть железнодорожный мост Кузбасской ветки (за островом Кораблик), знайте: эти мосты строил инженер Векшин, а камень для быков моста среди множества других рабочих возил с утра до вечера мой дед.

Дед дважды пытался поступить в вуз, но его не приняли: мало того, что сын врага народа, так ещё и сомнительное происхождение в прошлом. И в 1938 году дед ушёл учиться в ФЗУ (так тогда называли ПТУ) на шофёра, а оттуда перевёлся в литейный техникум.

Он освоил все виды чёрного и цветного литья, когда началась Великая Отечественная. В 27 лет дед в составе маршевых частей 21-й стрелковой дивизии ушёл на фронт, под Москву. Его вооружили капсульным огнемётом - деревянным арбалетом с шариками огнесмеси, стрелявшим на 15-20 метров. Это позиционировалось как противотанковое оружие. Дед бросил его в болото. Тогда деду дали винтовку АВС-36. С ней он попал на передовую под Венёвом, а через сутки немцы бросили на Ржев парашютный десант. 21-я дивизия была рассеяна, отдельные её формирования с трудом прорвались из окружения.

Потом была оборона Москвы, за ней -зимнее контрнаступление. Дед был ранен, и после госпиталя его перевели в заградотряд. Заградотряд никому в спину не стрелял, дезертиров не шерстил и вообще занимался мирным делом: охранял штаб и учебную часть от внезапного прорыва мелких соединений гитлеровцев. И однажды они прорвались. Последовали новые бои; в одном из них дедов
взвод захватил машину шампанского, в другом - уничтожил больше сорока(!) лёгких танков, а в третьем дед был снова тяжело ранен - в голову.

На войну он уже не попал. В конце 1942 года он по брони был отправлен как литейщик на Калининский экскаваторный завод, занимавшийся ремонтом танков и изготовлением запчастей для них. Там он и познакомился с моей бабушкой.

После войны дед женился и вернулся в Новосибирск, где его ждали несчастья. Прадед, выбравшийся перед самой войной из лагеря, привёз солидную сумму денег, на которые открыл несколько мелких предприятий - сапожную мастерскую и пивной киоск с филиалами. Затем прадед умер, а старшие братья деда разделили предприятия между собой. Для увеличения семейного капитала деду решено было доли не давать, зато женить его на какой-то женщине с приданым, из бывших купчих. Но дед вернулся в родной город уже женатым, да ещё и с ребёнком (это была моя мама). Чтобы развести деда с бабушкой, родственники деда как следует бабушку избили, а маму мою отравили каустической содой. Эффект был, естественно, прямо противоположный ожидаемому: дед избил сородичей дрекольём, расплевался с ними и уехал искать своей доли в другие края.

Литейщика высокой квалификации в послевоенные годы ждали везде. Довелось ему поработать в Выборге, в Калинине, на Балхашском заводе, снова в Калинине, и только получив раннюю пенсию по вредности производства, уехал он всё же обратно в Новосибирск. Здесь моя мама поступила в университет (он только что с помпой открылся, и в семейном архиве есть фото, где мама стоит между Хрущёвым и Микояном на закладке какого-то объекта в Академгородке). Дед, не привыкши бездельничать, ушёл в рыболовный кооператив, потом торговал на рынке, пока позволяло здоровье. Но характер его от всех пережитых жизненных коллизий становился всё хуже и хуже. Он легко ссорился с людьми, порвал со всеми родственниками и стал настоящим семейным тираном.

В 1973 году родился я, и дед стал дедом в строгом смысле этого слова. Я не знаю. какие скандалы сопровождали его жизнь в тот период - меня берегли от этих подробностей. Но дедом он был очень хорошим. Через дорогу от нашего дома начинался лес - двадцать квадратных километров чащи, пересечённых двумя просеками. Я знал этот лес наизусть, и дед сопровождал меня на каждую прогулку. Он учил меня искать грибы и приручать белок, ставить силки и вырезать свистульки, ориентироваться без компаса и бить мелкую дичь с помощью примитивного приспособления, называемого в наших краях "лучок" и представляющего разновидность атлатла. Ещё он учил меня стрелять. И драться. Когда я поступил в медицинский институт, он сделал мне кастет из какой-то крестовины от "Москвича". Было очень удобно.

Когда умерла бабушка, дед разменял их старую двухкомнатную квартиру на однокомнатную и остался жить там. Я жил с ним, когда учился первые два года в институте - иначе было далеко ездить. Дед сам обслуживал себя и не ходил даже в больницу, ругательски ругая врачей.

Он всегда хотел стать писателем, но не позволяло образование. В 1990 году он купил мне печатную машинку и попросил, чтобы я научился писать книги. Но он взял с меня слово не баловаться лирикой и личными впечатленями. Он всегда говорил, что книга должна быть умной и помогать людям. Сам он всю жизнь больше всего уважал врача и писателя Амосова.

Не раз и не два о нём писали газеты. Он тщательно хранил вырезки из них. Только фотографировать себя журналистам он не давал: не хотел, чтобы кто-нибудь случайно подтёрся газетной полосой с его портретом.

Последние двенадцать дней жизни дед провёл у нас, но в отдельной квартире. Его беспокоила неясная слабость. Он умер вчера, 1 сентября, выходя из ванной комнаты. Ни в жизни, ни в смерти он не хотел быть никому обузой. В обед он поел, расспросил маму, как прошёл первый школьный день его правнука, посчитал (в уме!) сложные проценты по каким-то вкладам и решил поспать. А в семь часов мы нашли его мёртвым на пороге ванной.

Завтра я увижу его в последний раз. Затем гроб закроют крышкой, и мне останется лишь память о нём и несколько фотографий. Да ещё рассказы о его жизни, записанные или запомненные мной с его слов.

В нашей семье было много странных людей: учёные, математики, профессиональные революционеры, врачи, офицеры, фермеры, охотники, торговцы, дворяне и крепостные... Дед не выделялся ничем уникальным из этой пёстрой смеси. Но он всегда был в нашей семейной традиции воплощением жизнелюбия, стойкости к невзгодам, яростной отваги. И ещё - он никогда не терпел несправедливости. Его не доставало ничто - ни идеологические распри, ни страдания, ни ложь; и только несправедливости он не терпел органически, до упора, до смертного часа. И час этот не раз наставал; но это был НЕ ЕГО смертный час.

Когда я отвинчивал его ордена, я собрал их в пакет и передал маме. Мама не смогла удержать пакет в руках, и мне пришлось нести его домой. По дороге у пакета оторвалась ручка. Это был тяжёлый пакет.

Но дед не интересовался орденами. У него остались правнуки. Мои дети. Он считал это лучшей наградой за прожитые годы. Думаю, что он прав.

P.S. В последние двадцать пять лет я был самым близким для него человеком. Поэтому я написал всё это на правах некролога.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment