(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Category:

"Тропы Тьмы"

7. Метания.


      Утро Керн начал с реформ. Заспанного Мухтарова он довольно безжалостно отослал сопровождать Валеру — за помощью извне. Затем вскрыл отмычкой архив и не обнаружил там никаких личных документов на обитателей коммуны, за исключением журнала санитарного осмотра. То ли администрация при бегстве увезла эти документы с собой, то ли уничтожила, то ли они просто были надёжно припрятаны где-нибудь в другом месте.
      Раскрыв в кабинете санитарный журнал, Керн наугад выписал себе на отдельный лист два десятка фамилий. Потом обошёл блоки, где как раз дожёвывали утреннюю еду, и вызвал отобранных жильцов в административное здание.
      — Расстреливать будут? — вяло, без оживления спрашивали жильцы.
      — Я изобрёл более гуманный способ, — серьёзно возражал им Керн.
      В кабинете, где ещё вчера помпезно заседала администрация, теперь набились сами обитатели трудовой коммуны. С недоумением они оглядывали друг друга, тихо спорили, по какому именно признаку их отобрали из общей массы. От многих мужчин пахло спиртом: видимо, режим воспитания нового человека в коммуне всё-таки был слабоват. Военинструктор рассадил пришедших по стульям и, взгромоздившись неприлично на край стола, скучным голосом поведал им следующее.
      — Господа, я позвал вас, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие. Я — новый руководитель коммуны, я лозунгов не жалую, и поэтому я буду налаживать здесь нормальную, повседневную трудовую деятельность. В связи с этим должен сказать, что меня ни к чёрту не устраивает уровень вашей трудовой и социальной активности. А посему — попрошу упаковать чемоданы и убираться ко всем чертям.
      Собравшиеся медленно и тяжело удивились.
      — Как это — ко всем чертям?!
      — А вот так: вы едете домой.
      — Но у нас и дома-то нет. Куда мы поедем, мутировать в радиоактивную пустыню?
      — Не мутируете, — успокоил военинструктор. — Как известно, американо-китайский ядерный конфликт в военном смысле Россию не затронул. Наши пострадавшие территории, с которых вас эвакуировали, были поражены исключительно радиоактивными осадками. Постановление правительства, касавшееся эвакуации и перемещения населения с заражённых территорий, принято было три года назад, и эвакуация осуществлялась сроком на один год, вплоть до проведения работ по дезактивации…
      — Так, и что? — подал голос бородач из первого блока.
      — А вот что: радиоактивность, вызванная ядерным взрывом, подчиняется хорошо известному каждому грамотному человеку «правилу семёрок». А именно: в течение семи часов радиация на местности убывает в десять раз, через срок, в семь раз больший, то есть через сорок девять часов — в сто раз. Ещё в семь раз большее время даёт тысячекратное уменьшение уровня заражённости, затем уровень убывает в десять тысяч раз. Наконец, через семь в пятой степени часов заражённость падает примерно в сто тысяч раз. Семь в пятой степени — это шестнадцать тысяч восемьсот семь часов, или чуть меньше двух лет. Если учесть, что население эвакуировалось из областей, где уровень радиации составлял от половины рентгена до одного рентгена в час, и что в этой местности велись дезактивационные работы — сейчас там радиационный фон измеряется микрорентгенами. А отсюда вывод: жить там можно. Посему собирайте-ка, граждане, ваши вещи, и другим дармоедам скажите, чтоб тоже паковались. Вон из моей коммуны!
      Огорошенные этой невиданной новостью, люди молчали несколько секунд. Затем вокруг них заклубилось, заклокотало быстро густеющее облако народного недовольства. В этом бурном облаке скрылась и утонула логика, затем канули во мглу этические нормы, и только отдельные молнии гнева, метившие главным образом в Керна, освещали эту смутную тучу.
      Известно ли Керну, что рак щитовидной железы всё равно развивается в местах, подвергшихся атомному заражению, во много раз чаще?!
      Откуда Керн знает, что радиация ослабляется от времени? Он ведь палач, а не физик!
      Не подумал ли Керн о том, где будут жить и работать люди, вернувшиеся в свои полумёртвые, эвакуированные города?!
Неужели он думает, что они пойдут работать на производство или на строительство?! Они, слава богу, представители среднего класса — состоявшиеся, самодостаточные люди, которых лишила всего чужая война!
      Может быть, он думает, что на него не найдётся управы?!
      А где Кристаллов?! Кристаллов — сам из среднего класса, он мог бы понять их чаяния и нужды! Он-то и покажет Керну всю глубину его, Керна, неправоты!
      А что они будут жрать там, в городе?!
      В самый разгар этой гневной дискуссии часы пробили девять, и тотчас протрубила во дворе труба, бросая в низкое утреннее небо задорный боевой сигнал.
            Поскольку все мы люди,
            Должны мы — извините! — что-то жрать!
            А вы нас хотели кормить болтовнёй?!
            Довольно! Хватит болтать!

      Люди замолчали, поражённые, прислушиваясь к этим неожиданным и страстным звукам. Керн выглянул в окно: мальчишка-трубач, прижав свой старенький горн к груди, стоял на подгнившей сторожевой каланче и слушал ответ небес — ответ, не заставивший себя долго ждать. Как и вчера, ответ этот носил ярко выраженный тевтонский акцент, столь хорошо знакомый Керну по современным записям симфонических оркестров Вены, Берлина и Гамбурга.
            Drum links, zwei, drei! Drum links, zwei, drei!
            Wo dein Platz, Genosse, ist!
            Reih'die ein in die Arbeitereinheitsfront,
            Weil du auch ein Arbeiter bist!

      — Что это?! — то ли воскликнул, то ли громко пробормотал один из обитателей номера одиннадцать, рефлекторно крестясь задом наперёд.
      — Ответ истории на все ваши ультиматумы, — ухмыльнулся Керн, — на несколько сот лет вперёд. Поэтому рекомендую прекратить вашу пустую дискуссию и принять меры к реализации моего распоряжения: повторюсь ещё раз — вы едете домой!
      — А если мы не хотим? — Вперёд выступила крупная, массивная женщина, упирая руки в бока.
      — А как же репрессии и расстрелы, которые ждут вас здесь?! — язвительно спросил Керн. — Это вам больше нравится?!
      — Нас репрессии не касаются, — ответила та. — Мы люди мирные, в поле работаем, что начальство делает — то и скажем. А кого надо, того сами репрессируйте! Мы ещё и поможем!
      Такой поворот в логике обитателей коммуны абсолютно не устраивал Керна. Он был, во-первых, непредсказуем, а во-вторых, совершенно бесполезен с практической точки зрения.
      — Мы вам никого расстреливать тут больше не дадим, — возмущённо добавил бородач из первого блока. — Мы возьмём власть в свои руки. Организуем правление, превратим вашу коммуну в нормальный кооператив и будем работать на земле. А вас расстреляем.
      — Прекрасная идея, — согласился Керн. — А вы умеете работать на земле?
      — Нет, так что с того? Наймём таджиков. И деревенской пьяни здесь полно. За бутылку и вспашут, и уберут, и за свиньями поухаживают!
      — Хорошо, — вновь согласился Керн. — А где вы возьмёте бутылку?
      — Купим, как где? — удивился бородач.
      — Купите! А на что?
      — Вытрясем денег с крестьян. Найдём уж способ, наверное!
      — Будь у крестьянина деньги, он бы сам, наверное, бутылку купил? — предположил Керн.
      Собравшиеся снова зашумели.
      — Крестьянин — он дурак…
      — Что уж мы, не найдём, где и как денег добыть?..
      — У нас в России так всегда делается: украсть ящик водки, за полцены продать, выручку пропить! Мы ж всё равно умнее, что-нибудь придумаем!
      — По закону их ущучим! У нас адвокаты есть!
      Очевидно, городской «средний класс» и в самом деле был не в ладах с азами политической экономии. Однако же и в его рядах после краткой дискуссии возобладала более здравая точка зрения.
      — А вдруг правда не дадут? Тогда надо с администрации будет деньги трясти! Должны же нас как-то финансировать из города?!
      — Двести семьдесят рублей на человека в день, — добавила женщина, утверждавшая, что она работает в поле.
      — Да, двести семьдесят. А поллитра дешёвой водки уже сейчас — тысяча сто рублей. Теперь спирт — ещё и горючее, не забывайте.
      — Ну, это в городе. А здесь самогон варят! Здесь дешевле…
      — Здесь дороже, — Керн покачал головой. — Водка уже давно стала главной валютой для взаиморасчётов. За рубль, как при поэте Некрасове, давно дают уже не то что пятьдесят копеек, а сразу в морду. На вокзале в Барнауле я видел, как с бабкой расплачивались за картошку тайскими батами! Так что ваших двухсот семидесяти на ежедневный пипифакс, и то не хватит. Так что прожектов строить не советую…
      — Но нас же должны здесь обеспечивать, в конце-то концов!
      — Тогда кушайте что хотите — на двести семьдесят. Выберите себе правление, как собирались, заведите казначея — и хозяйствуйте сколько влезет! Да, кстати, тут ко мне вчера наведался районный руководитель, некто Левицкий, в сопровождении вооружённой банды. Он весьма недвусмысленно дал мне понять, что за каждого, кто сбежит, я отвечаю головой — ему как раз нужны рабы, способные за еду поднять в районе сельское хозяйство…
      — Вот мы ему тебя и продадим, — сказал на это обитатель блока номер одиннадцать, продолжавший украдкою креститься задом наперёд.       — Думаю, за тебя кой-что получить можно.
      — Угу. Пулю в голову, например, — согласился военинструктор. — Только вот покупателя своего я в газовую камеру отправил. Надоел он мне за вчерашний вечер. А сейчас, знаете ли, и вы надоедать начали!
      — А уж ты-то как надоел! — крикнули в ответ сразу несколько голосов.
      — Надоел?! — обиделся Керн. — Ну, не знаю, я же такой душечка… Знаете что, а давайте-ка я приглашу Лантанова — помните такого, с плёткой? И дам ему стрелков дозора в охрану. Пусть он с вами поговорит, раз я вам скучен…
      — Да его вообще казнить надо, убийцу! Ты что, совсем одурел — на народ такого выпускать!
      — По-вашему, меня тоже казнить надо — так какая мне, собственно, разница! Лантанов, он у меня — вот где! — Керн показал сжатый кулак. — А вы с ним справиться не могли, и со мной тоже не сможете. Или, думаете, я слаб, раз вас плёткой в глаза не тычу и революционных песен петь не заставляю?! В последний раз по-хорошему говорю: эта коммуна будет перестроена в предприятие, в трудовой коллектив! Это моё распоряжение, это моё право, и я имею честь сообщить об этом вам! А вы работать не желаете и не умеете, а дармоедов мне не надо, а в дискуссии я с вами вступать тоже не намерен. Поэтому я вам и предлагаю: катитесь вон!
      — Не вы нас сюда прислали — не вам нас и выгонять! — крикнул кто-то.
      Керн слегка вздрогнул: точно такие же доводы он и сам вчера приводил Левицкому.
      — А я вас не выгоняю, — сказал он, стараясь казаться сдержанным. — Я вам самим предлагаю уехать. Но вы, конечно же, вольны остаться: это будет ваш добровольный, совершенно демократический выбор. А вот начальствовать здесь и устанавливать свои порядочки я не дам — ни вам, ни Левицкому, вообще никому! Я здесь буду работать, и все, кто останется, тоже будут здесь работать. Это — требование времени, а я превращаю требование в прямой приказ! Моя обязанность руководить этой коммуной, значит, и право моё — отдавать нужные распоряжения. И вы либо будете их выполнять, либо уберётесь! Либо… — Военинструктор демонстративно вскинул кулак здоровой руки, по-прежнему сжатый так, как будто в этом кулаке всё ещё содержался противу воли Юрий Лантанов. — Или пусть меня снимают официально, так же, как назначили. И тогда — можете под суд. Под трибунал, куда угодно… ясно вам?!
      — Ничего не понимаю, — сказал молчавший до тех пор мужик с седым бобриком на голове. — Вам зачем вся эта морока, я не понимаю просто? Сели б сами и уехали отсюда. А мы уж выживем, разберёмся сами как-нибудь.
      — Вы-то выживете! — со злобой перебил его молодой бородач из блока номер один.
      — Сами выживем и вас научим, — кивнул седой. — А в этом смысле гражданин начальничек прав: как потопаешь, так и полопаешь. Только я не хочу топать по чужой указке! Хватит уже, натопались! Песни, пляски…
      — Флаги, — прибавила женщина.
      Керн, по устоявшейся уже привычке, сложил из пальцев шиш и продемонстрировал собранию.
      — Эт-то ещё что такое?!
      — Это — демонстрация намерения выполнять служебный долг, — сообщил военинструктор. — Ваше мнение по сравнению с ним — ничто. Вы можете катиться, вас никто не держит, а вот что и как буду делать я — на посту руководителя коммуны, обратите внимание! — это вас не касается ни в коей мере. Нос не дорос мне советовать. И, как говорится, заседание объявляю оконченным! Дежурный, проводите их, да последите, чтоб не спёрли чего по дороге… в смысле, проследите за соблюдением общественного порядка!
      — Слушаюсь! — сказал дежурный, стрелок, стоявший вчера на часах в блоке для арестантов. — Пошли, граждане!
      — А вы, — сказал Керн на прощание уходящим, — подумайте крепко ещё раз и доведите сказанное до сведения ваших соседей. Кормить и обеспечивать вас даром никто не будет. Распродавать и разворовывать коммуну, драться над её имуществом я вам тоже не дам. Будем работать как положено. А кому не нравится — у нас демократия, может убираться, проездные документы получите у меня с четырёх до шести вечера в любой день.
      Ворча, люди принялись вытекать в дверь мимо дежурного. Перспектива покинуть коммуну, ещё вчера казавшаяся многим из них райской мечтою и выражением высшей формы социального протеста, теперь повернулась самой неприглядной стороной. Сибирские и дальневосточные города в это время не представляли никаких особенных удобств для жизни, а привычная деятельность «среднего класса» — управление и торговля — могла и в самом деле оказаться совершенно невостребованой. Люди, собравшиеся в трудовой коммуне, уповали только на будущее, когда твёрдая московская власть вновь вернётся на эти земли и восстановит, ценой необходимых жертв среди городского и сельского пролетариата, весь прежний жизненный уклад. Тогда обитатели коммуны могли бы рассчитывать вернуться к своим старым занятиям, пребывая притом во всём привычном блеске славы — славы мучеников тиранического режима!
      Жернова истории, доселе перемалывавшие их судьбы, совершили маленький, но неприятный оборот. Тирания Кристаллова и его клики, призывавшая к «дисциплинарным мерам» вроде газовой камеры, казалась им теперь более желанной и удобной, чем твёрдость нового руководителя коммуны, намеренного прежде всего организовать самую обыкновенную работу. Ведь при Кристаллове во всех неудачах, в голоде и бедности коммуны, в плохой организации труда и быта можно было винить подлое и некомпетентное руководство; Керн же — это поняли многие — предлагал им полагаться в дальнейшем прежде всего на себя.

      Тем временем приехали в коммуну гости: пятеро взрослых людей, в том числе две женщины. Все они были вежливы с Керном, и Керн принял их вежливо: к ним он не имел пока что никаких претензий.
      — Где Левицкий? — спросили в первую очередь.
      — Я его отправил в газовую камеру, — сообщил военинструктор.
      — Это как так? — недоумевали гости.
      — Он мешал мне работать. Впрочем, можете его забрать оттуда — под честное слово, что он больше никогда не будет устраивать идиотских провокаций. Иначе я его расстреляю.
      — Да что он сотворил?!
      — А вы не в курсе? И, кстати, я могу посмотреть на ваши мандаты? А то тут, вижу, многие зарятся на нашу территорию: земля и рабы нужны, знаете ли, всем. Но мы теперь свободные люди, мы будем сопротивляться…
      За все эти разговоры Керн моментально получил репутацию «свирепой личности». Гости, однако, предъявили документы: то была делегация рабочих с кирпичного завода, абсолютно не предупреждённая о планах главы тетеринской администрации. Рабочие получили новости о ночном нападении бандитов и о том, что коммуна сама готовилась завтра поутру напасть на близлежащие объекты, поэтому выслали собственных представителей — для переговоров или, если потребуется, для драки. Выслушав историю Керна, рабочие проявили не слишком-то много эмоций.
      — Что Левицкий, что Кристаллов, — сказали рабочие. — У этой парочки давние и прочные хозяйственные отношения: феодалы они вонючие, вот что. Но держать его в газовой камере — это тоже ни в какие ворота не лезет!
      — Так забирайте его, и пусть идёт вон, — посоветовал Керн. — А то мне работать надо, а он мешает, под руку лезет.
      Делегаты предъявили актуальный вопрос:
      — Как именно вы намерены работать, Керн?
      — Сам не знаю, — признался тот. — Союзников нет, помощников нет, коллектива нет, бандиты кругом. Да и контингент тут подобрался такой, что хоть сейчас открывай для них филиал ГУЛАГа. Но ничего, я справлюсь. Они из города военинструктора выписали, а я попробую найти кого-нибудь более толкового: агрономов поищу, механиков, инженеров…
      — На них сейчас и в городе дефицит, а? — резонно возражали рабочие. — До войны этот самый средний класс составлял семьдесят два процента населения. А работать-то кто будет? На работающих везде дефицит… все остальные только устраиваться умеют.
      — Ну вот, вы же работаете, скажем?
      — А мы сами, это… средний класс были. Просто жрать надо что-то, вот и переменили профессию. А так, у нас тоже дармоедов на шее много сидело: подай им то, подай сё, да ещё не замай их демократические свободы! А как же?
      — И куда вы их девали?
      — Да к вам же сдали. Тут теперь и сидят, по баракам. Грабят нас, сволочи: в прошлом году администрация коммуны буквально шантажом вырвала у нас продукты — свинину, рыбу, масло, картофель, топливо. Кое-как сами зиму прожили, а эта мразь тут тем временем на нашей жратве революционные песни распевала! Ну, в этом году все уже сказали — хватит с нас! Больше кормить не будем!
      — Понятно. Администрацию перевешать, население приставить к принудительным работам… Отличная, полная глубокого смысла экономическая программа. Как говорит ваш лидер Левицкий, всякий выживает как может. Вот вы и решили выживать… всех.
      — Ну, какая здесь была администрация, такую и повесить не грех. А насчёт принудительных работ — это, извините, уже личная инициатива Левицкого. И, в конечном итоге, кто знал, что тут начнутся всяческие реформы?
      — А кто додумался выставить безоружных детей в дозоры? Тоже один Левицкий? Или вы ничего не знали?
      — Тут уж, как говорится, и смотреть нечего: наша вина! Не думали мы, что бандиты так распоясаются. Но как беда случилась, детей с дозора убрали, что бы там Левицкий ни кричал по этому поводу. А уж вчера выставили, был грех. Боялись вашего… штурма. Хотели, кстати, выдать им боевые патроны, да Левицкий запретил.
      — Смотрю, у вас Левицкий уже за всё виноват, а сами-то вы беленькие получаетесь!
      Рабочие рассвирепели.
      — А ты нас не суди! Знал бы, что мы пережили тут…
      — В городе в эти годы, думаете, лучше было? Электричество — два часа в день! Горячая вода — тю-тю! Выселено сорок процентов, а оставшимся работать за них приходится. Плюс бомжи, плюс иммигрантские общины, подозрительно быстро объединившиеся по национальному признаку… Плюс преступность. И мы, между прочим, разгребли там что смогли! Если бы не политика центра…
      — А что такого сотворил центр? (Слово "сотворил", по всей видимости, имело в этой среде большое хождение.)
      — Риэлтерские конторы, банки скупают за бесценок недвижимость в эвакуированных районах, — ответил Керн. — И по ряду признаков я догадываюсь, кому она будет перепродана. У нас, скажем, только что не без усилий выставили из города целый филиал «Норинко-Армалит» — американо-китайской оружейной конторы…
      — Американо-китайской? Да ведь Америка с Китаем и подрались!
      — Люди дерутся, а капиталисты деньгу гребут, — пожал плечами Керн. — Мне что, объяснять вам азы политэкономии?! Вон, скажите им, что они драку устроили: лидеры обеих сверхдержав дружно засели сейчас на Формозе и прекрасно спасаются в этом укреплённом местечке от международного трибунала! А их эмиссары уже рыщут по миру, надеясь по дешёвке прикупить что-нибудь ещё, и наши власти, конечно же, не откажут им в любезности… Даже частные квартиры эвакуированных теперь перепродаются: принят закон, разрешающий делать это, если квартира была не востребована собственником в течение одного года.
      — Но… это же революция!
      — Революция?! — Керн презрительно повёл рукой. — С кем тут прикажете делать революцию? С кем вы сами собираетесь её делать?! С Левицким? Со «средним классом», торчащим из-под шконок?! Или, может, у вас есть экономическая идея? Центр по подготовке политической сознательности?!
      — Нет, но квартиры…
      — Квартиры — дерьмо, первичный стимул! Заняв некоторое количество квартир, ваши революционные массы засядут в них с дробовиками и не будут никого пускать к себе на порог — вот и вся ваша революционная идеология! Неужели до сих пор неясно: прогнило всё, и всё надо менять! Мы чуть было не погибли. Мы, собственно, продолжаем гибнуть. Нам говорят, что осталось десять лет до полного вырождения биосферы, и если меня это не очень пугает — это потому только, что нам уже отводили после войны на всеобщую гибель двести семьдесят дней, а потом два года, но счёт пошёл теперь уже на десятки лет. На этом фоне ваша квартирная революция выглядит, извините, желудочным спазмом. У вас отберут эти квартиры так же, как отобрали в прошлый раз: не тем, так другим способом.
      — Так что же делать? Сидеть тут и ждать?!
      — Вы не хуже меня знаете, что делать, а придуриваетесь тут, что не знаете. Нужны разумные перемены, по возможности, не отягощённые желанием мести и быстрого личного обогащения. Но, к сожалению, необходимость таких перемен мало кто понимает; поэтому будьте готовы к тому, что все ваши усилия могут оказаться бесплодными, быть может — на протяжении нескольких поколений. И всё же надо пытаться. Остановиться сейчас — смерть не только для нас, но и для всей Земли!
      — Но мы хотим прожить и свою жизнь по-человечески!
      — До тех пор, пока вы живёте не за чужой счёт, это ваше неотъемлемое право. А вообще-то я как раз и говорю о человеческой жизни: человеческой, а не скотской, которая возомнила о себе и чуть не убила наш мир. Все эти «главное — честно работать!» и «нужно прежде всего помнить о своих близких!» обернулись социальным невежеством, аполитичностью, а в итоге вышли большой бедой, самой большой в истории человечества. В отсутствие общественной цели, перспективы никакая работа вообще не имеет смысла: ни самая интересная, ни самая высокооплачиваемая, ни даже самая стабильная. Думать по-другому — преступная ошибка, за которую мы платим кровью и потом.
      — Большевизм проповедуете, Керн! Не страшно вам в наше время большевиком быть?
      — Я, если нужно будет, могу вам хоть «Некрономикон» проповедовать. Я вообще ничего не боюсь: меня всё равно шлёпнут, не те, так другие, а когда и за что — не знаю и знать не хочу! А большевики, к вашему сведению, вымерли ещё сто лет назад, не выдержав конкуренции со Сталиным и его несвоевременными идеями…

      За обедом новый начальник коммуны неожиданно для себя разговорился с Лантановым. Тот осмелел немного, вылез из-под кровати, подал вернувшемуся из умывальной комнаты Керну свежее полотенце (тот побрезговал), но за стол садиться не стал: ел свою тушёнку, лёжа на полу и нервно вздрагивая при каждом шорохе снаружи.
      — Вы им, товарищ Керн, правильно не доверяете, — дрожа над миской, проникновенным шёпотом говорил Лантанов. — Это скоты, сами видите, все до единого скоты. Ни чувства долга, ни веры в идеалы вы у них не найдёте. Они уважают только силу!
      — Так не бывает, Юрий, — покачал головой Керн. — Так не бывает.
      — А вы вспомните, сколько раз вам приходилось силу показывать, чтобы разговор завязался, — предложил Лантанов. — Они ж без этого вас не уважали! Как думаете, почему я по коммуне с плёткой ходил?
      — Фашист потому что, — ответил военинструктор.
      — И ничего я не фашист! А только если человек не понимает, зачем дисциплина нужна, так его только силой принудить можно. Вы что думаете, они за собой сами подтирать научились? А сколько усилий надо было, чтоб от самогонки их избавить? Чтоб хоть кого-то в поле вытащить, работу настоящую показать?! Это Олег их попортил своим либеральничанием, всё песенки учить заставлял. А как опасность — так в кусты, зараза! Мной же и прикрылся, мало я ему… А вы, товарищ Керн, либеральничать не станете, поэтому я с вами и остался. Я вам ещё не раз пригожусь. И я умею быть верным, я без шуток! Как собака! Прямо служить вам готов. Только возьмите меня, пожалуйста! Вы не пожалеете, честное слово! Хотите вот, хоть сразу ошейник на меня оденьте, — Лантанов достал из-под кровати украшенный стразами металлический ошейник, набросил на себя, как хомут, просунув под белые пряди волос. — Только не выгоняйте! А то пропадёте вы тут, честное слово, пропадёте вы в одиночку…
      — Лантанов! — повысил голос Керн. — Снимите немедленно ошейник и сядьте по-человечески! Что у вас ещё за фантазии?!
      Юрий хлюпнул носом, снял ошейник и положил его на кровать Алибека Мухтарова. Пригибаясь и поглядывая в окно, залез на табуретку, придвинул её к столу.
      — У меня на самом деле очень много фантазий, — пожаловался он. — Фантазирую и фантазирую, иногда даже начинаю… Бояться! Меня из интерната за это выгнали. Жить, говорят, с тобой невозможно. А я тоже с кем угодно жить не готов! — выкрикнул он вдруг. — Дисциплины не знают! А дисциплина нужна, с детства нужна, хорошая домашняя дисциплина. И вы, товарищ Керн, с ними лучше не либеральничайте. Съедят, съедят, сомнут, животные… твари… Вы их не знаете, товарищ Керн, но я-то их знаю!
      Военинструктор доел тушёнку, резким движением (Лантанов попятился) выдернул из планшетки блокнот и карандаш.
      — Ваши предложения изложите в письменном виде, — сказал он. — Расстрелы и газовые камеры не предлагать.
      — Да я же не зверь, я же не волк, — забормотал Юрий, принимая блокнот как драгоценный дар. — Я же понимаю… Газовые камеры, это так, это для блезиру… Посидит ночку в газовой камере, окстится, потом дисциплину соблюдать легче, правда? Я ж не Кристаллов, не Тамара эта самая Фёдоровна! Надо дело делать, в людей их превращать надо, вот что я скажу, товарищ Керн…
      Руководитель коммуны, не дослушав до конца Лантанова, схватил свою куртку и выбежал прочь.

      У входа в административное здание его ждала небольшая делегация: там были мужчины и женщины, пожилые и помоложе, а среди них — фельдшер Ирина, стрелок дозора с воспалёнными от бессонницы глазами и житель из одиннадцатого блока — тот, что ходил в оранжевом.
      — Мужчина! — окликнули его. — Гражданин Керн! Поговорить…
      Военинструктор подошёл к собравшимся, коротко кивнул.
      — Прошу в кабинет.
      Пришедшие чинно расселись, зашушукались, и Керну пришлось их поторопить дежурным «Слушаю вас!»; после этого из толпы выпихнули солидного дядю с аккуратно подстриженной бородой, похожего на царского министра.
      — Вот мы тут послушали руководителя районной администрации господина Левицкого, — сказал солидный, — и так поняли, что мы ему кругом задолжали. В том числе и за наше, так сказать, успешное освобождение от тирании коммунистов. Как следствие, гражданин Левицкий предлагает нам должок-то выплатить. А мы себя должными не считаем, и платить мы никому ничего не собираемся. Вы, господин Керн, как думаете, наша община что-нибудь этому Левицкому должна?
      — Думаю, что нет, — сказал Керн. — Разве что обнаружатся какие-нибудь документы на этот счёт. В любом случае, долги трудовой коммуны — пока что забота её администрации, а не населения.
      — Золотые слова, — согласился солидный господин. — А вам известно, что Левицкий собирался вас повесить?
      — Он говорил мне что-то такое, — кивнул Керн, — но у него не получилось. Наоборот, это я отправил его в газовую камеру. Но я не могу не признать, что за Левицким стоит сейчас историческая правота.
      — Какая такая правота?! — Собравшиеся бурно зашумели.
      — Историческая. Под его руководством районные власти сумели сохранить средства производства, более того — наладить производство. А тут, в коммуне, в это время жрали их хлеб и валялись под шконками. Вы себе администрацию грамотную, и то подобрать не смогли! Вас всякая сволочь по глазам нагайками хлестала, а вы терпели. Вот теперь Левицкий весь в белом, а вы… э-эх!..
      — Неправда! Мы тоже работали!
      — Вы вот именно что работали, а надо было трудиться. Труд — он, знаете ли, осмысленный, он перспективу имеет. Остальное — так, нагрев атмосферы путём перевода продуктов питания в калории. Ну скажите мне сами, какая у вас тут может быть осмысленная перспектива?!
      — А у вас есть осмысленная перспектива?!
      — Вы ко мне по делу пришли, или вы мои убеждения хотите проверять?!
      — И то, и другое. Какие ж могут быть дела, если убеждений нет? А так у нас к вам вообще-то предложение. Только оно, так сказать, не для всех. Не для митинга!
      — Я, конечно, по митингам главный спец. Только и делаю, что митингую, — горько сказал Керн.
      — Ну, вы-то нет, а вот были тут, что без митингов есть не садились. А предложение у нас, господин Керн, такое: Левицкому этому ни черта не отдавать, а захватить землю под коммуной по праву работающих на ней людей. Земля тут чистая, плодородности средней — у нас агроном вот есть, Дарья Тимофеевна, она разбирается. Пока холодно и голодно, в городе делать всё равно толком нечего. А мы тут тем временем развернёмся: построим посёлок с коттеджами, электростанцию, парники, да и вообще организуем себе дачи. А дармоедов и сельских тутошних жлобов — пинком и на свалку!
      После этой филиппики воцарилась тишина: люди ждали, затаив дыхание. Мельком Керн подумал, как несуразно выглядит всё это положение: вот есть люди, есть у них какая-то инициатива, задумка, есть, наверное, и воля задуманное исполнить; а вот поди ж ты — обязательно надо поговорить с каким-никаким начальством, надо, чтобы кто-то сказал «добро!» и разделил тем самым с ними всю меру ответственности.
      — Ну, допустим, — сказал он. — Дачи — это хорошо, дармоедов проучить тоже не мешает. А работать на дачах кто будет — крестьянин за бутылку? Или гастарбайтеров наймём? С утра мы этот вопрос уже обсуждали. Все сошлись на том, что они не бобики — вкалывать, и что пущай работает спившийся пролетариат. Только вот беда: нету у нас тут под рукой пролетариата! Не спившегося нету, ни трезвого — никакого! А если и есть у нас пролетариат, — Керн уже почти орал, — так только с приставкой «люмпен-», причём это вы сами, граждане, вот вы, самый вы наш замечательный «средний класс»!
      Люди сидели тихо, поражённые этой неожиданной вспышкой гнева.
      — И нечего орать, — сказал мужчина, похожий на царского министра. — Мы прекрасно понимаем, что сейчас рабочего ни за какие коврижки не купишь. Сейчас рабочие везде нужны, а где нужны сильнее всего, туда их просто мобилизовали. У здешних жлобов помощи не дождёшься, и не надо. Три шкуры потом сдерут за эту помощь! Так что если уж работать, так самим. Но мы согласны! Потому что коттедж и дача на чистом месте — это тебе не за светлое будущее работать! Не за высокую идею, небось! Тут всё ясно, всё своё, а за своё мы точно от работы не отступимся.
      — Отступитесь, — пожал плечами Керн. — Вы работы этой ещё, как говорится, не нюхали. И Левицкий тот же не от хорошей жизни себе работников подыскивает: у него проблемы те же, за энтузиазм работать никому не хочется, а повышать, как говорится, уровень жизни — не на что. Вот и ищет, где кусок урвать пожирнее. И вы искать будете! Но вообще-то вы предлагаете, как говорится, хоть какой-то конструктив. Он, конечно, развалится при первом же соприкосновении с реальностью, но это всё же шаг. Так что я вас, пожалуй, поддерживаю. Будем реформировать коммуну!
      — Но вы так и не ответили на вопрос о ваших убеждениях, — сказала вдруг Ирина. — А это, сами понимаете, очень важно… Нужно же знать, кому мы доверяем руководство.
      — А вы доверяете мне руководство?
      — Конечно. Мы же к вам сами пришли! Вы человек решительный, суровый, дармоедов и тунеядцев не потерпите ни за что. Вот вам нами и руководить. Если, конечно, убеждения не помешают!
      — Вам мои убеждения помешают, — устало сказал Керн. — Я вам не стану преподавать азы политграмоты, я сегодня уже пытался, но не помогло. Но с вашими нынешними представлениями о жизни вы дальше могилы не уедете, и ещё других с собой в эту могилу утянете. Но я попробую показать вам впоследствии лучшую преспективу, чем ваши дачки… А пока что, — военинструктор задумался, — считайте меня… большевиком! Так всем будет удобнее: и вам, и остальным жителям, и, в особенности, блаженному истопнику от интеллигенции господину Бенедиктову. Он с удовольствием напишет на старости лет мемуары, как я в этом лагере смерти угрохал сорок два миллиона человек, пока ваши дачи строил. И назовёт эти мемуары «ГУЛАГ-2»: это удобно, стильно и думать не надо.
Tags: "Дозорная Служба", "Тропы Тьмы", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments