(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Category:

Мантра Шунахшепы (III).

      — Каждый из вас, — сказал индиец, — считает себя настоящим человеком. Каждый из вас уверен, что способен на радость и на любовь, на так называемые простые чувства, которые делают краше вашу жизнь. На самом же деле вы — слепые котята, неспособные ни к любви, ни к познанию. Вы — жертвы слепой игры, которую стихийные силы ведут сами с собой — игры не на выигрыш и даже не на сохранение имеющегося, а на поиск некоей оптимальной возможности, быть может, худшей, чем та, которая существует. И вы согласны играть в эту игру, проигрывая всё ради призрачного шанса подняться над её уровнем — перестать быть ставкой и стать игроком. Ваша любовь, ваши страхи, ваши надежды и чаяния — лишь маскировка ваших истинных намерений, главное из которых: не смотреть в лицо правде. А я не понимал этого. В этом моя истинная вина — вина, достойная смертного наказания.
      Я тоже ничего не понял из его слов и честно сказал ему об этом.
      — Ты и не поймёшь, — сказал учёный. — Я осознал это до конца только сейчас. Но я попробую объяснить тебе более понятными словами, что я имею в виду. Ты упрекал меня в том, что я порчу свою карму, и в то же время — прямо сейчас! — ты разрушаешь всё то, что дорого тебе. Остановись! Быть может, для тебя ещё не поздно спастись самому и спасти то, что тебе дорого; быть может, уже поздно, но ты хотя бы спасёшь кого-нибудь другого от его неизбежной участи — то есть, сделаешь сам то, что сейчас призывал совершить меня.
      Тахук хотел показать Сиддхи, чтобы тот замолчал, но я остановил его. Я не знал, в какой момент прекратит действовать проклятая «мантра», и понимал, что нам придётся дать индийцу выговориться. Кроме того, его слова могли иметь некое значение — значение, о котором я впоследствии думал почти тридцать лет.
      — Ты ведь буддист, маленький брат? — спросил он.
      Вопрос показался мне риторическим, и я не удостоил его ответом. Буддизм в нашей стране — государственная религия, послушничество в монастыре — такая же почётная обязанность любого мужчины, как и служба в национальной армии. Конечно, я знал, что у нас есть индусы, мусульмане и даже язычники-традиционалисты, но я никогда не понимал этого. Если ты живёшь в своей стране, среди своего народа — какое право ты имеешь противопоставлять себя другим, исповедуя отличные от принятых верования? Я уж не говорю о той опасности, которой такой человек подвергает своих родных, особенно детей в школах, где из-за различия в обычаях и убеждениях на них сыплется град побоев и оскорблений. Не быть буддистом всегда значило для меня не быть гражданином. Конечно, я приношу жертвы духам-хранителям и танцую под луной на языческом фестивале Сампонг, но это тоже принятые в нашей стране обычаи; с практикой буддизма они вразрез не идут.
      — Ты исповедуешь «хинаяну», «малую колесницу», — сказал он. — Ты веришь в индивидуальное спасение через отречение от мира — или, точнее, делаешь вид, что веришь в него. Ты суеверен, но не религиозен. Однако тебе знакомо понятие кармы, и ты время от времени вспоминаешь о нём — когда отказываешься раздавить таракана, к примеру, или когда украшаешь цветами дом, чтобы «думать позитивно». Индийская философия, сформулировавшая для буддизма понятие кармы, тоже прошла этот этап: сотни тысяч подвижников и святых старцев искали просветления, в надежде отрешиться от земных соблазнов и хотя бы таким образом выйти из той безжалостной игры, о которой я говорил тебе сейчас. Или умереть: это тоже выход. Но законы игры неумолимы. Нельзя желать получить в ней выигрыш и одновременно с этим покинуть её. Все практики эзотерических традиций берут начало в этом — они симулируют смерть личности, уничтожение физического тела и воссоединение с некоей высшей закономерностью. Лишь недавно, благодаря европейскому материализму, мы начали приближаться к подлинному пониманию механизмов судьбы — неразумных и совершенно бесчеловечных. То, что мы раньше считали индивидуальным выбором или велением высших сил, представилось нам теперь в виде системы нежёстко связанных друг с другом закономерностей: объективных законов физики, биологии, истории. Иначе говоря, карма — не последовательность выигрышей и проигрышей, а совокупность навязанных нам природой правил игры. Единственный способ изменить карму — не играть по этим правилам…
      Дальше я слушал без особого интереса. Я не силён в философии, а этот философ к тому же был еретиком и преступником. Расстрелять его как можно скорее и закончить сегодняшний ужасный день — в тот миг это было пределом моих желаний. Но индиец всё говорил и говорил. Он всё пытался объяснить мне, что «улучшение кармы», о котором говорят монахи, возможно только через изменение самих правил игры, через приспособление к нашим нуждам не отдельных вещей или предметов, но самой судьбы и законов мироздания.
      — В этом и была моя ошибка, — с горечью заключил он наконец. — Я пытался проповедовать и убеждать там, где нужно было действовать активно. Иначе говоря, маленький брат, вина моя как раз в том, что я не взрывал американские авиабазы и не готовил в этой стране революционный переворот, чтобы низвести таких, как вы и тем улушшить кармические перспективы для всего нашего общества. За это недеяние я расплачиваюсь жизнью. Царь Вишвамитра, научивший Шунахшепу мантре неуязвимости, совершил великий подвиг: рождённый воином-кшатрием, он изменил свою карму и из воина стал величайшим мудрецом. Я же оказался слаб и не смог совершить обратного превращения: ради улучшения всеобщей кармы — ради изменения объективных законов истории, если говорить языком европейских философов! — я не стал воином, предпочтя остаться трусливым и пассивным мудрецом. Но раз моя жизнь не изменила ничего — быть может, моя смерть изменит. Если, конечно, вы не захотите внять моим предупреждениям и сами не остановите казнь.
      — Каким ещё предупреждениям? — спросил Тахук, опершись о флаг толстым подбородком.
      — Продолжая говорить понятными вам словами, карма — не только механизм судьбы, но и механизм воздаяния. За каждую жертву природе и людям приходится платить по счетам. В целом общественные, а тем более природные механизмы воздаяния работают ещё чересчур медленно и неточно: зачастую виновники злодеяний успевают уйти от ответственности, а возмездие обрушивается на головы их невинных потомков. Скорее всего, так будет и с вами: казнив меня, вы всё-таки совершите страшное преступление, и это не может не отразиться на ваших потомках, которых ты, мой маленький брат, так нежно любишь…
      Я пришёл в такой гнев, что попытался ударить его, но вовремя остановился.
      — Что ты замыслил сделать с моими детьми? Ты или твои сообщники?
      Сиддхи Вирайяна посмотрел на меня удивлённо.
      — Я ничего не замышляю, — сказал он. — Я лишь уверен, что ты, умножая в мире злое начало, сделаешь его хуже. Разве не этому учили тебя твои проповедники в жёлтых рясах? Ты думаешь, что, причиняя зло одним, защищаешь от него других — близких и любимых, но это не так. Ты никого не защищаешь. Ты просто служишь злу.
      — Ты закончил? — перебил его Тахук. — Времени уже восемь часов вечера, нам нужно торопиться.
      — Думаю, что вы оба так ничего и не поняли, — сказал индиец. — Жаль. В таком случае, вы можете меня расстрелять. Но я предупредил вас обоих: помни, маленький брат, что рано или поздно ты испытаешь на себе силу ответного удара, так или иначе вызванного злом, которое ты породил и поддерживал. А теперь идите и убейте меня: я виновен, и мантра Шунахшепы неспособна защитить меня больше.

      Я собственноручно поставил ширму на место и вновь завязал глаза учёного повязкой. Внутри меня клокотал гнев: я не верил в те мистические пророчества, которыми потчевал меня Сиддхи, но между тем был твёрдо уверен, что он в свой смертный час желает зла тем, кого я люблю больше всего на свете. Я сказал ему об этом, кончив затягивать повязку.
      — Ты не хочешь раскаяться перед смертью? — спросил я.
      — Я уже раскаиваюсь, — ответил Сиддхи.
      — Ты благословляешь меня и моих детей? — спросил я. — Если ты сделаешь это, часть твоих грехов будет прощена тебе, и бог Яма накажет тебя не так сильно.
      — Я благословлял вас с того момента, когда узнал о вас, маленький брат, — невпопад ответил индиец. — Мне жаль, что ты стремишься стать проклятым. Ты сам идёшь, делая шаг за шагом, навстречу той гигантской волне, что смоет навсегда тебя и твой след в мире. Но ты всё ещё в силах остановить это.
      Я покачал головой, хотя он не мог меня видеть, и отошёл за ширму, к станине расстрельного автомата. Тахук занял место у стены, подняв высоко над головой зажатый в обоих руках красный флаг.

      Сейчас, по прошествии стольких лет, я смеюсь над своими тогдашними страхами. Не скрою, что ещё несколько месяцев после инцидента с Сиддхи Вирайяной я в тревоге просыпался среди ночи и бежал проверять, всё ли в порядке с моими драгоценными малютками. По моей просьбе Рампати провожала их в школу и в колледж, а там они задерживались допоздна, когда в обычные дни я мог заезжать за ними на своём «рено» и безопасно везти домой. Но всё обошлось: мой сын вырос и стал совладельцем магазина сувениров в туристическом посёлке, а дочь, хотя и не выучилась музыке, вышла замуж за обеспеченного торговца и год назад подарила мне сразу двоих внуков. Я тоже не могу пожаловаться на дурно прожитую жизнь. Отслужив много лет в тюрьме, я получил от государства скромную пенсию и теперь работаю в магазине у сына, чтобы не сидеть обузой на шее у детей. Мы живём на самом краю моря, в скромном туристическом посёлке, принадлежащем, кстати, тому самому мистеру Смайлвуду, который интервьюировал меня в тот далёкий день у расстрельного павильона. Сам мистер Смайлвуд несколько раз заезжал ко мне, называя меня «местной знаменитостью»; он оказал моему сыну помощь в приобретении магазинчика, а мне пообещал помочь издать мемуары, что должно принести мне в итоге не менее пятисот долларов. Вилла Смайлвуда находится на том же побережье, что и наш домик с магазином сувениров — дальше, среди пальмовой рощи, выдающейся в море на широкой искусственной косе из кораллового песка. Вода здесь мелкая, не бывает ни штормов, ни сильных дождей, а туристический сезон длится круглый год, и приезжие охотно покупают у нас кошельки из кожи ската или фигурки Будды, прессованные из слоновьего дерьма — очень популярного и экзотического материала. Десятого декабря ко мне должна приехать маленькая Тью с мужем и внуками, и тогда все три ныне живущих поколения нашей семьи воссоединятся друг с другом окончательно. Я горд и рад оттого, что годы моей безупречной службы позволили мне поселиться со своей семьёй в этом тихом уголке у моря, похожем на земной рай, и навсегда забыть тревоги и беды прошлых лет. Моим внукам уже не придётся теперь заниматься проституцией или работать охранниками в тюрьме: после того, как наша экономика рухнула, американцы построили в стране много заводов; нынче там нужны рабочие руки, нужны инженеры и менеджеры. За годы службы я накопил небольшие сбережения, которых должно хватить моим внукам на образование и лечение. Я сделал всё, чтобы отвести от них удар кармы, который сулил мне покойный индиец, и я уверен, что никакой удар больше не настигнет их: их дед не стал неудачником, сохранил себя и семью!
      Тахуку повезло меньше, но и его невезение сложно считать кармическим воздействием. В восемьдесят пятом году в тюрьме Суранто поднялся мятеж, во время которого один из заключённых бросил в коменданта кирпич, разбивший тому череп. От перенесённой травмы у Тахук-Фанома открылась эпилепсия, к которой он и без того был склонен (я часто вспоминаю, какими судорожными были его движения в день казни индийца, когда он сжимал в руках флаг). Коменданта уволили со службы, и через два года, в восемьдесят седьмом, он умер от алиментарной недостаточности в государственном приюте для душевнобольных. К моменту смерти ему исполнилось 53 года — в нашей стране этот возраст можно считать весьма преклонным, и я склонен, с учётом издержек нашей профессии, считать смерть бедного Тахука естественным событием. Дети Тахука, насколько мне известно, живы и здравствуют; дочь вышла замуж и, подобно моей Тью, родила двойню — правда, живёт она не в нашей стране, а в тайском городе Хао-Лак.
      Так что, если говорить о кармическом возмездии, из нас меньше всего повезло как раз бедному Ли Тэнкуо, отказавшемуся в тот день от долга и карьеры. На следующий день Ли получил в тюрьме окончательный расчёт, а всего через месяц был арестован с тремя пакетиками героина в карманах. Получается, что Сиддхи Вирайяна говорил неправду: из трёх уастников расстрельной команды те двое, что не изменили своему долгу и выполнили дело до конца, оказались вознаграждены судьбой, а третий был повержен. Бедный Ли! Я всегда буду вспоминать о нём со скорбью и сожалением.
      Но довольно обо мне: я возвращаюсь памятью к событиям того дня, когда мы казнили индийца.

      Я навёл ствол автомата в самый центр белой материи, кивнул Тахуку и направился к дверям, когда тот остановил меня.
      — Подожди, — сказал он. — Ты куда?
      Я только тогда сообразил, что поступаю неверно. Ведь Ли Тэнкуо ушёл, и я не мог передать ему пост у автомата.
      — Что нам делать? — спросил я у коменданта тюрьмы.
      Тот поколебался секунду.
      — Расстреливай его сам, — приказал он.
      Я испугался. Не то чтобы мне претило нажать на курок: обязанности палача, как я уже говорил, являются лишь малой частью всей системы казни, и палач отвечает за неё не более, чем другие участники расстрельной команды, да и вообще — исполнительной системы правосудия. Но я никогда раньше не выполнял эту работу. Я боялся сделать что-нибудь не по инструкции и напортачить. И я беспомощно развёл руками, показывая свою неготовность.
      — Расстреливай, — сказал комендант. — Это приказ.
      В этот миг Сиддхи Вирайяна за ширмой вздохнул и отчётливо произнёс несколько санскритских слов; без сомнения, это было рифмованное двустишие. Тахук достал из кармана кителя носовой платок и, не выпуская флага, сделал шаг в сторону ширмы — очевидно, чтобы вставить кляп индийцу. Но тот уже замолчал.
      Я вновь склонился над автоматом и положил руку на приклад. Я никогда не убивал людей раньше. Ноги мои дрожали, руки не слушались. В сознании билась одна только мысль, удерживавшая меня весь этот вечер на грани безумия: я должен сделать это… сделать ради жены… сына… ради маленькой Тью. Ради тех, кого я люблю, я должен стать убийцей.
      Медленно, затаив дыхание, я нажал на спуск.
      «Томпсон» бахнул короткой очередью — белый экран превратился в окровавленную кашу. Три гильзы покатились по полу, звеня. Только тогда Тахук сообразил, что я стрелял без приказа, и запоздало опустил флаг. Я не успел отреагировать на это и машинально надавил вновь на гашетку, выпустив сквозь ширму в тело Сиддхи Вирайяны оставшиеся в магазине пятнадцать пуль.
      Это было верхом непрофессионализма. Грудная клетка бедняги должна была превратиться в месиво, а я потерял законное право на пять-семь долларов премии за сэкономленные патроны. Зато теперь индиец был, вне всякого сомнения, мёртв, и я мысленно попросил судьбу, чтобы смерть его была мгновенной и чтобы последние его мысли не были проклятием в мой адрес — в адрес своего палача.
      Тюремный доктор, не дожидаясь приглашения, вошёл в павильон, а по пятам за ним шёл вновь появившийся мистер Смайлвуд. Свидетели загалдели, а кто-то даже заулюлюкал. Франк и тюремный врач зашли за ширму, и воцарилась долгая тишина — тишина, которую прервал слабый стон, а затем крики удивления.
      — Он жив! — послышался голос врача.
      Я не успел ещё осознать весь смысл сказанного, как мистер Смайлвуд пинком опрокинул ширму.
      Следующие мгновения открыли нашим глазам ужасное зрелище, от которого попадали в обморок многие свидетели. Индиец обвис на бетонном кресте, выронив залитый кровью букет на мешки с песком; он дёргался, кричал и стонал, в то время как мистер Смайлвуд, вцепившись в его развороченную пулями спину, голыми руками вырывал оттуда куски окровавленной ткани, всеми силами пытаясь помочь бедняге как можно скорее расстаться с жизнью. Врач, попытавшийся оттащить американца от тела казнённого, получил от франка такой удар локтем в лоб, что без чувство отлетел через пол-павильона под ноги Тахуку.
      — Чего ты ждёшь?! — заорал на меня Тахук.
      Я схватил валявшийся на полу запасной автомат и, стараясь не смотреть, подбежал к бетонному кресту. Ширма хрустнула под моими ногами, но я не обратил на это внимания. Я вытянул автомат на руках вперёд, намереваясь оттолкнуть мистера Смайлвуда, но тот истолковал мой жест по-своему: он выхватил оружие у меня из рук, и прежде, чем я успел опомниться, опустошил в спину индийского филолога второй магазин.
      Врач кое-как поднялся на ноги, подошёл к телу индийца и нехотя, бесцветным голосом, констатировал его смерть.
      Весь павильон был забрызган кровью. Кровь была и на мне, и на Тахуке, и на его красном флаге, пол и ширма были залиты кровью, но всё это не шло ни в какое сравнение с тем количеством крови, которым залит был мистер Смайлвуд.
      — О'кей, парни, — сказал он, вытирая лицо окровавленной рукой. — Мы это сделали. Пусть уберут падаль в морг, а нам пока что нужно поговорить как следует.
      Оставляя за собой кровавый след, мы ушли в административный корпус, где приняли душ и переоделись. Затем в кабинете коменданта мы кратко обсудили события минувшего вечера, и мистер Смайлвуд заключил с нами договор о том, что его роль в происшедших событиях не будет выставлена в невыгодном свете. Каждому из нас он дал ещё по пятьдесят долларов, что, конечно, значительно превосходило размер потерянной нами премии за неистраченные патроны. Тахук сказал мне, что я прекрасно справился с ролью расстрельщика, и предложил занять эту должность взамен ушедшего Ли Тэнкуо. Я согласился и сразу же подписал необходимые бумаги. Должность палача давала определённые административные и денежные привилегии, и это могло пойти на пользу моей семье.
      Я думал, что всё кончится этим, но испытания того вечера ещё отнюдь не исчерпались. Не успел я оформить вступление на новую служебную позицию, как прибежавший охранник сообщил, что Сиддхи Вирайяна всё ещё жив. Когда врач, выждав требуемые полчаса, навестил его в морге и попытался проверить фонариком роговичный рефлекс, индийский филолог вдруг пристально посмотрел на него и медленно подмигнул. С врачом от этого приключилась горячка, он потерял сознание и через несколько дней умер. Я вполне понимаю, как такое могло произойти, и вовсе не пытаюсь провести связи между мрачными пророчествами Сиддхи Вирайяны и тем, что случилось с нашим доктором: ведь он не слышал этих пророчеств и, таким образом, может смело считаться жертвой случайности.
      Как бы то ни было, работу следовало довести до конца. Охранники вновь доставили Сиддхи в расстрельный павильон и привязали к кресту. Тогда индиец начал смеяться. Он смеялся до тех пор, пока я не выпустил в него ещё двенадцать пуль — всё, что оставалось у нас в запасе. Тело его продолжало подёргиваться, пока его отвязывали и везли вновь в морг, однако к прибытию сменного врача из Департамента исполнения наказаний он был уже несомненно и окончательно мёртв.
      Вместе со сменным врачом из Департамента прибыли и несколько официальных лиц, уполномоченных по горячим следам выяснить причины тех проблем, с которыми столкнулась экзекуция. Господин Тахук-Фаном и я дали именно те показания, о которых перед этим договаривались с мистером Смайлвудом. Чтобы облегчить работу следственной комиссии, я добавил также, что перед смертью индиец сознался и раскаялся в совершённых им злодеяниях. Около 21:35 сотрудники Департамента объявили нам, что ожидают от нас официальных рапортов о случившемся, и отбыли восвояси.
      Я ещё раз принял душ, переоделся и поехал следом за ними, чтобы сдать на склад Департамента опустошённые автоматы. Усталый и злой, я возвращался домой по пустым улицам столицы, следя за редкими огнями борделей и игорных домов, попадавшимися на пути. Не скрою, той ночью на улице меня охатил страх. Я вспоминал, точно в бреду, зловещие пророчества индийца, говорившего мне перед смертью о том, что я стал заложником в чужой игре, что объективные законы истории и природы неизбежно отомстят мне за попытку играть в эту игру с чужими жизнями; в ночном смоге мне мерещился образ гигантской волны — не иносказательной, а настоящей — которая обрушивается на меня, чтобы смыть, стереть с лица земли всё, что мне дорого… Сейчас я, старый человек, смеюсь над тогдашними своими страхами: в нашем ласковом и мелком море никогда не бывает гигантских волн, да и цунами, если верить учёным, не угрожает нашей стране — а ведь сейчас, в конце 2004 года, мы знаем об этих явлениях больше, чем когда-либо могли представить. Нас, правда, чуть не накрыла другая «гигантская волна» — инфляция в восьмидесятых годах, во времена «рейганомики», когда наша национальная валюта рухнула и нам приходилось подчас выбирать между месячной оплатой колледжа для сына и ежедневным ужином после работы в течение этого месяца. Но мы выжили. Благодаря нашему неустанному труду, эта «волна» подняла и опустила нас — с пустыми желудками, но в безопасности, по-прежнему тепло и крепко любящих друг друга людей. И по сей день я уверен твёрдо, что пророчества индийца насчёт «кармы» — пустой страх, не основанный ни на чём, кроме нелепых суеверий. В мире есть единственное чувство, которое в состоянии преодолеть любые узлы кармических хитросплетений: горячая любовь к близким и вытекающее из неё желание быть со своей семьёй.
      Домой я вернулся, когда дети уже спали. Рампати встретила меня на пороге, без слов накормила ужином, дала таблетку аспирина и уложила в постель. Она видела, как страшно я измучен, и не задавала никаких лишних вопросов.
      На следующий день мне полагался выходной, но я понимал, что в сложившихся обстоятельствах это недопустимая роскошь. Поэтому рано утром я принял душ, оделся и вновь поехал в тюрьму Суранто, уже в своей новой должности — палача.
      Тело Сиддхи Вирайяны три дня пролежало в морге. По протоколу его следовало перенести из морга в тюремный храм, но капеллан господин Ваттамабон воспротивился этому. Он сказал, что храм будет осквернён, если внести в него тело. Однако господин Ваттамабон согласился, чтобы храмовые послушники должным образом убрали тело и приготовили его к кремации.
      На другой день после казни в тюрьму явился какой-то франк — представитель мелкой фармацевтической компании, попросивший, чтобы тело Сиддхи Вирайяны передали его фирме для проведения каких-то исследований. Господин Ваттамабон отказал в выдаче тела, ссылаясь на служебные инструкции. Сотрудник компании был настойчив и даже предлагал капеллану за тело крупную сумму денег, но господин Ваттамабон остался непреклонен. На третий день явились за телом две женщины; судя по одежде, одна из них была проституткой, а другая вела домашнее хозяйство. То были сёстры Сиддхи Вирайяны. И тело казнённого, как того требуют протоколы, передано было им.
      Работа комиссии Департамента исполнения наказаний, призванной разобраться в причинах заминки при казни, продолжалась ещё неделю. Вердикт комиссии был благоприятным для нас. Немалую роль сыграло в этом решении то, как представлена была казнь в сюжетах новостей национального телевидения и Эй-Би-Си. Никто из нас не был наказан, и мы вздохнули с глубоким облегчением.
      На следующей неделе я получил чин капитана, давно дожидавшийся меня в недрах системы нашего военного делопроизводства. По этому случаю комендант тюрьмы устроил в маленьком столичном кафе традиционный «офицерский обед» за казённый счёт, состоявший из салата, супа и фруктового десерта. За обедом мы, офицеры тюрьмы Суранто, распили бутылку настоящего американского виски и договорились никогда, пока мы состоим на службе, без необходимости не вспоминать о «мантре Шунахшепы» и вообще обо всей этой гнусной истории с индийским учёным. Кроме того, мы сочли, что это прекрасный повод обновить арсенал нашей расстрельной команды. К моему большому удивлению, наша просьба была удовлетворена незамедлительно. Уже следующую казнь, состоявшуюся в декабре того же года, я проводил с помощью новенького пистолета-пулемёта «Хеклер и Кох» МП-5К, снабжённого глушителем. Пользоваться этим современным оружием было не в пример удобнее, чем проклятым допотопным «томпсоном», от стрельбы из которого, если верить словам несчастного Ли Тэнкуо, целый день потом болели плечо и рука.
Tags: литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments