(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Пресс-папье. Третья серия.

Картина маслом — I. БКС. 258.16.1.


      — Он прав, этот Торвен, — со вздохом сказал директор Бюро Космической стабильности Гиркан. — Единственная сила, которая может остановить этот космический конфликт, так сказать, изнутри — это Лавэ. И он, как обычно, первым успел заполучить Лавэ в свои руки. Что ж, будем надеяться, что он знает, как правильно распорядиться доставшимся ему капиталом. А пока что, — обратился он к своим подчинённым, — подготовьте мне все материалы, каким образом отсталая Кантона могла бы оказаться способна производить человекоподобные машины? Ведь у нас, на Синиз, задача создания таких механизмов в итоге так и не была решена. Я понимаю, что речь здесь идёт о личном вмешательстве Сигдара Тарика, но и профессор Тарик ведь не был злым гением: он должен был опираться на реальные технологии, а реальных технологий такого рода я не вижу! Прошерстите музей ИИТ, кунсткамеру, личные архивы Тарика, и попробуйте, если сможете, покопаться в записях доктора Кшеш-Маалу. Чувствую, что мы узнаем много интересного!

      Доклад, представленный Гиркану его подчинёнными несколько часов спустя, представлял собой разнородную неудобоваримую массу бумаги, исписанной неразборчивыми закорючками. Гиркан брезгливо смёл всю эту груду в пластиковый пакет и перенаправил по пневмопочте в аналитический отдел на доработку. Аналитики, явившиеся на брифинг тем же вечером, очень расстроили шефа БКС; информация, представленная ими, пугала настолько, что Гиркан не взялся бы сообщить её средтвам массовой информаци Синиз без предварительной подготовки.
      — Профессор Сигдар Тарик, работая на Кшеш-Маалу, был в общих чертах знаком с его доктриной Великого Преображения, но совершенно не понимал ни её сути, ни её физического механизма. Ему казалось, что речь должна идти лишь о преодолении ограничений, накладываемых на разум живым телом. Его люди исследовали возможность переноса сознания в компьютеры, но недостаточные вычислительные мощности современных нам машин сказались на опытах до крайности быстро. Существовали, конечно, ещё и псевдоорганические структуры, но они неустойчивы в меняющихся условиях и почти не подлежат починке. В итоге Тарик, лишённый в своих опытах руководства доктора Кшеш-Маалу, избрал совершенно отдельный путь исследований: искусственная имитация человеческого тела — конечно же, усовершенствованная и видоизменённая в соответствии с трансгуманистическими задачами профессора — должна была управляться настоящим человеческим мозгом. Голова, живущая отдельно от тела — это был профессорский идефикс! К сожалению или к счастью, все опыты, поставленные в этом направлении, оканчивались неудачей: отрезанные от тела головы, каким бы могуществом не наделял их новый создатель, ни за что не хотели жить. Либо эти существа сходили с ума, либо быстро впадали в депрессию — и тогда становились опасны для окружающих или кончали счёты с жизнью от страшной меланхолии. И Тарик оставил опыты с человеческими головами до лучших времён. Между тем, это и был самый перспективный путь к созданию человекоподобной машины: то, что оказалось не по силам нашим инженерам, могла с успехом сделать за них природа!
      — Раз этот путь был тупиковым, — возразил Гиркан, — при чём тут наша нынешняя ситуация?!
      — Земляне, сами того не ведая, подсказали профессору Тарику метод преодоления тупика. Мозг без тела невозможен, потому что тело напитывает мозг гормонами, в первую очередь — половыми, которые служат преодолению депрессии, а кроме того — эндорфинами, «гормонами радости». Земляне, рассказывая об опасностях трансгуманизма, многое дали науке Синиз в вопросах взаимосвязи тела и сознания, и это послужило для профессора толчком к дальнейшим штудиям. В тюрьме, дожидаясь суда, Тарик проявил неожиданный интерес к системной эндокринологии. Ранее он просто недооценивал роль чувств, пусть даже самых примитивных, в формировании поведенческих рефлексов. Это был прорыв! Регулируемые даже самыми примитивными импульсами — боли, удовольствия, стремлений — человекоподобные машины получали стимул к самообучению. Отныне сама природа этих машин делала ту колоссальную работу, с которой не справлялись наши программисты. Так побочным результатом исследований Сигдара Тарика стало преодоление одного из главных ограничений в прикладной кибернетике Синиз.
      — Значит ли это, что он создал себе синтетическое тело?
      — Мы так не думаем. Все эти вещи — стимулы, стремления — очень выбиваются за рамки философии Тарика; он хочет видеть чистый, свободный от желаний разум, а тут упирается лбом в стенку противоречия: ведь оказывается, что разум без желаний невозможен! Но он не так глуп, чтобы не воспользоваться случайными плодами этого противоречия: ведь созданная им армия машин и в самом деле сможет вести звёздную войну!
      — А он не боится, что машины, которые он наделил стремлениями, просто уничтожат людей в поисках оптимального блага для себя?
      — Во-первых, шеф, вы задаёте нам слишком сложные вопросы: мы ведь не он, мы всего лишь ваши аналитики. Во-вторых, есть тривиальные ограничения программного порядка, которые позволят контролировать или подавить такой бунт машин в зародыше; остальное — бредни писателей прошлого. Самостоятельной силой этим машинам не стать! А вот грозным оружием они непременно окажутся, особенно в руках умелого и умного стратега. Со своими синтетическим легионами Тарик легко может захватить верховную власть во всём звёздном скоплении!
      — Но почему он начал с Кантоны? Это недостаточное захолустье, чтобы остаться там незамеченным, и недостаточно развитые планеты. Чтобы с лёгкостью обеспечить необходимую технологическую базу?
      — Ну, для начала примите во внимание, эффенди Гиркан, что война, тем более космическая, сама по себе прекрасно способствует росту технологий! Потом, Кантона была весьма развита в промышленном и научном смысле: это ведь царство технического прогресса, своего рода сайентократический социализм, и там всегда можно найти немало умов, в том числе и праздных, готовых ухватиться за всякую новую идею. И наконец, здесь может играть роль фактор чисто психологический: кантонцы очень любят рубить друг другу головы на специальном аппарате. Где ещё профессор Тарик нашёл бы такое количество подходящего материала для удовлетворения своей мелкой страсти?!
      Гиркан подумал с минуту.
      — Если империализм, раскормившийся на Мираи, получит в свои руки такое оружие, то большой войны не миновать. Значит, основная задача — уничтожить производство и технологию. Но сделать это практически невозможно: останутся чертежи, схемы, и кто-нибудь захочет опять начать все эти опыты. Нам с вами, коллеги, как никому другому хорошо должно быть известно, что прогресс нельзя остановить или затормозить одними лишь запретительными мерами. Так что нам делать? Мы проигрываем, ещё не начав эту войну! И как назло, что-то я не слышу землян с их мудрыми советами и решениями!
      — Земляне считают, что решение есть, — подал голос один из аналитиков.
      — Какое же решение?
      — Равноправный и сильный союз всех планет и цивилизаций шара. Установление контактов с сообществом инозвёздных цивилизаций, способным прийти на помощь, если наше положение станет критическим. Создание законов и демократических институтов, позволяющих коллективно, всем населением шарового скопления, решать подобные вопросы. И наконец, самое важное: ясное видение собственных перспектив, чётко обозначенные цели цивилизации, без знания которых любое общее дело обречено на провал.
      — Короче: мир, дружба, свобода, сладкие карамельки! — Гиркан усмехнулся. — Хорошая идея, да вот только с реализацией проблемы: не дозрело общество шара до этого состояния. Не дозрело и не дозреет! Если Торвен не верит нам, пусть сперва обеспечит мир и дружбу между мирайскими боевыми ахтунгами и кантонскими пламенными патриотами!
      — Он наверняка найдёт способ, будьте уверены...

Подполье. Кантона. 258.16.1.


      — Да, — сказал генерал Лавэ, захлопывая за собой дубовый люк лаза, — вы правы. Здесь у вас настоящее подполье.
      Имир Торвен разжёг яркий карбидный фонарь. В свете фонаря стала отчётливо видна скудная обстановка подземного убежища, куда привёз генерала его неожиданный похититель. Естественный свет едва просачивался сюда сквозь прикрытое травой узкое окошко у самого потолка; под окошком был укреплён стол из грубо оструганных досок, подле которого стояла пара стульев и тумбочка с выкрашенным в защитный цвет обшарпанным прибором, напоминавшим генералу ламповый передатчик. Отовсюду свисали с потолка на крючьях толстые колбасы, духовитые гроздья копчёной рыбы, жирные туши уток и поросят. В противоположном от стола углу, подле двери, высились трёхъярусные нары, под которыми блестела благородной патиной целая батарея бутылок.
      — Савейское? — благоговейно спросил генерал.
      — Увы! Белое сиву прошлогоднего урожая, только и всего. Впрочем, для утоления вашей жажды найдётся и несколько бутылок ординьяка.
      — Неплохо! — одобрил генерал. — Здесь можно целый год сидеть в осаде, разве что сверху свалится бомба. Это логово вашей разведслужбы?
      — Нет, моё личное. Мне нужно иметь укрытие, где я иногда мог бы мирно поработать. Я вообще-то по профессии историк, шпионом меня сделали особые обстоятельства. Устраивайтесь, генерал, я уступаю вам эту оперативную базу в ваше полное распоряжение.
      — Чёрт возьми, а контакты с Сопротивлением?
      — Вы должны будете установить их сами — отсюда. Способ и тип контактов — на ваше усмотрение, и помните, что высшее руководство вашего подполья уже пыталось сторговать вас мирайской охранке.
      — Будьте вы прокляты! Дайте же мне способ связи! Что я смогу сделать из этого погреба в одиночку?!
      — Я дам вам способ связи, а вы меня обвините в том, что я хочу выведать ваши контакты и запродать вас мирайцам втридорога.
      — Это не исключено, тем более что вся ваша история про Землю, трансгуманизм и тому подобное похожа на плохо скроенный фантастический блеф! Впрочем, вы можете продать меня и после того, как я сам найду способ связи, да ещё в нагрузку отдать вместе со мною и этот способ!
      — Вы правы, это не пришло мне в голову: в делах разведки я вечный дилетант. Вы меня переиграли, генерал! В таком случае, я просто оставляю вас вести борьбу самостоятельно и покидаю вашу планету — вплоть до победы или поражения патриотов. Выйти из игры, ничего другого от своего лица я вам больше предложить не могу.
      — А ваша великая миссия?
      — Всё зависит от того, способно ли её выполнить человечество звёздного шара. Если нет, мои усилия всё равно будут напрасными. Лучшее, что я смогу сделать — это предупредить Землю и галактическое содружество о вновь зреющей здесь, в скоплении АБС-404, нечеловеческой угрозе. Быть может, объединёнными усилиями мы сумеем спасти мир от этой опасности.
      — А мы?
      — А вы останетесь здесь, в заднице. Так, кажется, у вас принято говорит о подобном положении вещей?
      — Мне нужны доказательства ваших слов.
      — Здесь достаточно темно, и я могу показать вам множество стереофильмов, любезно переведённых нашими специалистами как на мирайский, так и на кантонский языки. Среди них есть кадры документальных съёмок на вашей родной планете: быть может, это убедит вас и в подлинности остальных материалов?
      — Мне сейчас не до того, чтобы рассматривать самодвижущиеся картинки. Скажите лучше ваше третье условие. Что ещё, помимо разрушения завода по производству искусственных людей и изгнания интервентов с Кантоны, вы хотите нам предложить?
      — По-моему, это совершенно очевидно, если вдуматься в ситуацию. — Торвен присел на стул напротив генерала, смахнув ладонью с сиденья нескольких дохлых тараканов. — Вы должны заключить с Мираи прочный стратегический союз, основанный на осознании взаимных интересов перед лицом возможной космической агрессии.
      — Вы с ума сошли! — воскликнул Лавэ.
      — Безумием было бы разделять силы перед лицом такой опасности! Вы сами говорили мне ночью, в кабине грузовика: страшная сила, неостановимая, нечеловеческая мощь! Кому будет выгодно, если эта сила порознь обрушится на Кантону и Мираи, да и на любую другую планету шара? Мой долг как историка и как землянина — искать пути к объединению ваших миров, к общему союзу всех человеческих цивилизаций. Было бы нелепо ждать от вас чего-то другого!
      — Вы называете Мираи цивилизацией? Вы хоть знаете, что у них до сих пор не отменено рабство?
      — У вас закон запретил рабство шестьдесят три года назад.
      — Как они относятся к женщинам? Держат их взаперти в загонах, словно скот!
      — Кантонские женщины лично свободны, но работать могут только на фабриках, где их точно так же запирают за маленькую поденную плату у станков, либо в сфере того, что у вас называется обслуживанием. В чём ваше отличие от Мираи?
      — У нас есть женщины-учёные и женщины-инженеры. У нас есть даже женщины-политики! Да и вообще: у нас конституционная демократия, парламентаризм, широкое образование для масс. Не надо нас сравнивать с деспотическим строем наших соседей!
      — Да, — согласился Торвен, — здесь преимущества на вашей стороне. Так покажите мирайцам свою силу, своё превосходство в идейном и в историческом плане. Кому, как ни сильной стороне, предлагать слабым условия союза!
      — Мы бы и показали, если бы не глупость и не тотальное предательство в верхах... Вы же видите, как себя ведёт даже то же наше Сопротивление!
      — Вижу и ужасаюсь, поражённый. А вот на Мираи такое поведение по отношению к союзникам было бы невозможным. Для них предательство и отречение ещё не стали второй натурой, они не наскучили друг другу сверх всякой меры. Стоит ли гордиться цивилизацией перед варварами, если варвары эти демонстрируют сплочённость и честь?
      — Так может, нам проще сдаться окончательно и дать себя изменить под их лекало, если они вам так нравятся?! — вскричал генерал.
      Имир Торвен прервал его жестом руки.
      — Нет. Ваша цивилизация дальше прошла по пути общественного развития. Впрочем, не факт, что это ваша заслуга: возможно, развитие Мираи просто сдерживали сильнее агенты ИИТ. А вообще-то обе ваших цивилизации — уродство, отклонение от нормального пути исторического развития, простите уж великодушно. Говорить, кто из вас лучше, а кто хуже, возможно только с конкретными фактами в руках и применительно к конкретному случаю. Как разведчика, меня это устраивает, а вот как историка... — Торвен помолчал. — Ну так что, мне ещё немного почитать вам лекции о вреде размежевания и пользе всегалактического сотрудничества? Или согласитесь, что в перспективе моё третье условие представляется вам выполнимым?
      — Только не под мирайской властью! — решительно сказал Лавэ.
      — И не под мирайской, и не под кантонской! Забудьте даже думать в терминах, кто чьей колонией станет после передела мира! Речь вообще будет идти главным образом о взаимопомощи и создании механизмов предотвращения военной агрессии: как взаимной, так и с гипотетической третьей стороны. Такие процессы объединения начаты нашими усилиями уже во многих местах шара. У вас будет неплохой запас опыта, накопленного вашими предшественниками на этом пути.
      — Хорошо, если так. Но вы думаете, что мирайские милитаристы успокоятся и не попробуют повторить захват?
      — А вы поручитесь за вашу буржуазию и вашу так называемую «научную общественность», что они не захотят вновь цивилизовать Мираи на свой лад?
      — Почему «так называемую»? — обиделся генерал.
      — Потому что настоящий учёный думает в конечном итоге о пользе человечества, а не о своей карьере и не о своём могучем интеллекте, который выделяет его из толпы. Ваши учёные давно забыли скромность! Но это неважно. А вот что важно, генерал Лавэ: важно, что и у вас, и у них есть армия, которая в этих исторических условиях выполняет роль сдерживающей силы. Армия — вот временная гарантия вашей независимости друг от друга.
      — Что-то я не помню, чтобы журналист Арсен из «Зари» так уж любил раньше нас, военных, — иронически заметил генерал.
      — Я не люблю военных. Я сам военный, но это не моё призвание. Рано или поздно военное противостояние губит любую культуру; выполнив свою историческую роль, армия должна отмереть или преобразоваться, иначе она начнёт тянуть свой народ в пропасть войны. Но вы до этого ещё не дозрели.
      — А вы дозрели?
      — На моей родной планете последняя война унесла почти половину жизней. Оправившись от катастрофы и посчитав оставшиеся у нас ресурсы, мы решили, что дешевле жить в мире и согласии, вместе восстанавливая наш разрушенный до основания мир. Повторять эксперимент не рекомендую: дорого и подло. Путь, который у цивилизации Синиз занял лет двести, мы прошли в экономике за срок в десять раз больший — правда, создав заодно в недрах нашей культуры могучие охранительные механизмы, делающие почти невозможным исторический провал обратно, в бездну.
      — Да, не хотелось бы повторять такую жестокость. — Генерал уселся на нижней полке нар поудобнее, уперев ладони в острые коленки. — Я вижу, ваш мир тоже не выглядел идеальной утопией. Пришлось поработать лопатами куда больше нашего, а главное — куда дольше, чтобы привести его в приличное состояние, хе-хе! Это я вообще-то не вам должен сказать, это ответ нашим идиотам из парламентской комиссии по науке: мол, ещё да-три хорошеньких открытия, и тут-то наступит рай. Ну да ладно! Мир во всём мире я вам не обещаю, но поговорить с Империей на равных после победы, видимо, придётся. Тут-то меня и назовут предателем родины, оставившим сладкие планы мести ради призрачных дипломатических перспектив. И чёрт с ними! — Генерал Лавэ вынул из-под нар бутыль полупрозрачного сиву, выбил ладонью пробку и как следует приложился к горлышку. — Думаю, — подытожил он, — что я не доживу даже до выполнения первых двух ваших задач. А они мне нравятся куда больше, чёрт вас всех разрази, вас и ваш дальний космос, будь вы прокляты... С чего начнём — с завода или с интервентов?
      — С завода, — ответил Торвен, вставая. — Интервенты ещё чуть-чуть подождут!

Пленник. Эскадра. 258.16.2.


      В своих апартаментах флаг-штурман Каминоке отвёл пленнику небольшую, тщательно запирающуюся комнатку, в обыкновенное время служившую ему святилищем оружия и местом для медитаций. Сейчас, несмотря на протесты офицеров, Хатико разместил там арестованного парнишку, собственноручно срезав с него тонкие кремово-зелёные наручники с блёстками. Санитарный врач, вызванный для обработки пленного, был укушен; Хачи и здесь взял арестанта под свою защиту и добился того, что врач ушёл, оставив таблетки и дезинфицирующие растворы. Пленнику была предоставлена душевая комната, а из каюты убраны заблаговременно все опасные предметы.
      Оо Сукаси не поддерживал инициатив своего протеже, но и не препятствовал им.
      — Из этого вышло бы, возможно, что-нибудь путное, будь он журналистом или одним из руководителей молодёжного крыла Сопротивления, — возражал своему помощнику флаг-штандартмейстер. — Мы могли бы показать свою гуманность и цивилизованность, чтобы ослабить ещё больше и без того насквозь продажный дух этих варваров. Но то, что ты делаешь — это забавы с опасным домашним зверьком, не более того. У меня была бы тысяча способов тебе помешать, но я не стану этого делать: офицер Империи, честно выполняющий свой долг, волен забавляться в свободное время так, как ему заблагорассудится. Любой офицер может делать это с пленниками, конечно, до тех пор пока он остаётся чистым перед Империей и свободным от болезней. И всё же я прошу тебя поостеречься, мой Хачи, во имя Великой Справедливости! Ничего хорошего это мимолётное увлечение в итоге не даст.
      — Это не увлечение, мой командир! Клянусь вам, что я пытаюсь совершить в этих глазах демонстративный акт гуманности, приручив и обратив нам на пользу как раз самого случайного, самого рядового представителя их расы. В конце концов, мы не ставим себе целью истребить их мир, нам понадобится цивилизовать их, сделав из этих продажных и трусливых алкоголиков достойных слуг великого Императора! Так почему бы не начать сейчас?
      — Потому что сейчас у нас есть другие цели. Но я уже дал тебе своё согласие, мой Хачи: действуй так, как сочтёшь нужным!
      Другие офицеры не были столь лояльны к Хатико Каминоке; ночные вызовы в каюты старшего комсостава эскадры Звёздной Гвардии, и без того отнимавшие немало сил у флаг-штурмана, участились с появлением пленника почти втрое. Маленький диверсант совершенно безучастно относился к своему новому властителю, когда тот тихо плакал в подушку, возвращаясь под утро в каюту. Тем не менее флаг-штурман и не думал отказываться пока что от своего рыцарственного намерения. У него было ещё тринадцать дней перед началом второй фазы операции, задуманной Оо Сукаси; за это время он надеялся попытаться наладить с подростком-кантонцем человеческий контакт. Как никто другой, Хатико видел, что его усилия не остаются без ответа: ненависть в глазах пленника всё чаще сменялась искренним и внимательным любопытством, смешанным с тревогой.
      Хачи позаботился переодеть своего невольного гостя; мешковатая рабочая рубаха из грубой льняной ткани, жёлтые безвкусные брюки в мелкий продольный рубчик с чуть заниженной талией и неудобные тошнотворно-коричневые боты с округлыми носками, служившие одеждой арестанта, отправились в мусорный контейнер вместе с рабочим балахоном и нижним бельём, выбор которого, к удивлению Хачи, носил неожиданный отпечаток тонкого вкуса. Взамен флаг-штурман подобрал в своём гардеробе удобное кимоно чёрного цвета, с подкладкой из тончайшего оранжевого шёлка, который называют ещё «радостным», простое нижнее бельё цвета соевого крема и мягкие туфли, принимающие форму ступни; также он оставил пленнику свой кардиган и дорогую нефритовую заколку. Отмытый и переодевшийся террорист, на взгляд Каминоке, выглядел куда более привлекательным; к тому же и в еде он проявлял аккуратность и умеренность, совершенно несвойственную для варваров. Будучи по природе брезглив, как и положено отпрыску благородного рода, флаг-штурман серьёзно опасался со стороны пленника каких-нибудь типичных демонстраций подросткового неповиновения, вроде экскрементов в неподходящих местах каюты или попыток повреждения утвари. К счастью, ничего такого не случалось. Лишь вечером второго дня, вернувшись с вахты, Хатико застал арестованного кантонца подле открытой клетки, в которой жили два принадлежащих флаг-штурману королевских перепела; мальчишка тщетно пытался выманить глупых разжиревших птиц на волю.
      — Я оценил твой символический жест, мой враг, — мягко сказал Хатико по-кантонски. — Но они не хотят на волю. Клетка — не символ их несвободы; это просто их дом. Не станешь же ты, плывя в лодке по бурному морю, делать шаг в волны только потому, что тебе сказали: твоя лодка слишком тесна!
      — Зависит от обстоятельств, — неожиданно сказал пленник.
      — Да, зависит, — согласился флаг-штурман. — Если тебе опостылела лодка, если твоя гибель спасёт оставшихся в ней собратьев по оружию — мало ли бывает таких обстоятельств, при которых следует рискнуть или предаться добровольно смерти? Но как быть, если всякий шаг из клетки — это только попадание в новую клетку, менее тесную, зато более опасную? Ведь, вылетев из клетки, перепёлки попали бы в нашу тесную каюту, которая и так неплохо видна им сквозь прутья.
      — Человек — не перепёлка, — возразил пленник.
      — Ты говоришь глупости, потому что, если бы ты был прав, твой сложный символ потерял бы смысл. Если я открою двери твоей клетки, ты выйдешь отсюда в тесный мирок имперской контрразведки. Так что позволь мне держать тебя здесь.
      — Зачем тебе это?
      — Должен признать, что исключительно из неожиданного порыва человеколюбия. Воевать с врагами Империи и Великой Справедливости можно разными способами; один из них такой — показать, как ошибаются те, кто выставляет нас зверями и этим пробуждает в наших душах злобу и скотство. Того и другого и так слишком много вокруг!
      — Ты хочешь сказать, что вы не звери? Вы, напавшие на нас вероломно, разрушившие нашу культуру?
      — Мы хотя бы не опускались до того, чтобы насиловать женщин. Это грязное занятие остаётся прерогативой ваших «цивилизаторов», посетивших нас одиннадцать лет назад. Что до уничтожения культуры, мы могли бы и полностью разрушить её, вернув вас к дикости: наши газовые бомбы позволили бы превратить ваши крупные города и заводы в ловушку или бойню. Но нам нужно не это. Мы стремимся к Великой Справедливости!
      — Как вы её понимаете, эту справедливость? Какая справедливость может быть в захватнической войне?
      — Остановить разложение вашего мира, отягощённого тиранией продажных женщин и продажных писателей. Дать всякому человеку достойное мужчины место и воздать ему по чести за его заслуги. Открыть для вас двери культуры, разорвать оковы вашей узкой «научной логики», лишённой эмоций, основанной исключительно на личном расчёте и выгоде. Разве эти цели недостойны цивилизаторов?
      — А женщин вы принципиально исключаете из своих планов?
      — Принципиально! — отрезал Каминоке. — Женщина не сможет разделять высокие идеи Великой Справедливости в полной мере. Над ней довлеет инстинкт! Женщине чуждо понятие о чести, правде, она легко идёт на любое нарушение морали, даже такое, которое опасно для неё самой, только для того, чтобы удовлетворить свои примитивные потребности. Но мы не обращаемся с женщинами жестоко: в нашем обществе они просто занимают то место, которое им по силам и по праву.
      — Ты их ненавидишь?
      — Наоборот: жалею их. Их сознание способно быть высоким, но тело тянет вниз, не позволяя достичь истинной высоты героического горения.
      — А вот у нас есть женщины-героини! — ответил пленник. — И уверяю тебя, что они совершенно не хуже мужчин!
      — Как бы я хотел увидеть хоть однажды такое чудо! — признался Хачи Каминоке. — Впрочем, думаю, что при подробном рассмотрении мы выяснили бы в основе всякого героического деяния женщины всё те же низменные мотивы: власть и зов тела, довлеющего над разумом...
      — И всё равно: наши женщины свободны, для них нет ограничений, и они смогут достичь любых высот, которых захотят!
      — Да, у вас нет ограничений для женщины. Но посмотрите, что стало с вашими мужчинами! Трусы и предатели, утратившие веру, разложившиеся, опустившиеся, погрязшие в алкоголе и случайных связях... Вот она — цена вашего полового равноправия! Проститутки руководят политиками, проститутки диктуют экономистам, писатели и художники воспевают под видом эротики женские прелести проституток! Нет уж, уволь, нам такого равноправия не надо! Да и вам не помешало бы избавиться от него поскорее! Иначе вы увидите закат своей культуры сами, без всякой нашей помощи.
      Пленник замолчал.
      — Вы сами рабы своего Императора, — сказал он наконец.
      — Нет, мой враг, ты неправ. Мы — рабы Великой Справедливости. Император — тоже её раб, и на нём лежат самые тяжкие оковы. Если он изменит пути, у нации исчезнет её символ.
      — И что тогда сделает нация? Прольёт кровь своего императора? — с улыбкой спросил арестант.
      — Не богохульствуй! Кровь Императора священна, ни одна капля её не должна быть пролита на землю Мираи! Его сварят живьём в кипящем меду с ароматными травами, — тихо прибавил Хачи Каминоке, — а его преемник съест потом его печень, чтобы запомнить навеки, как вредно становиться отступником, получив верховную власть.
      — Это вы называете «цивилизацией»?
      — Да, на фоне того, как продажные кантонские политики, загубившие тысячи жизней, уходят потом в отставку, прикрываясь словами о коллективной ответственности, наши обычаи — признак цивилизации. Мы сохраняем гордость!
      — Мы тоже!
      — Я вижу это в тебе, мой враг. Именно поэтому я и считаю тебя более цивилизованным, чем твои сородичи. Ты не гордишься своей принадлежностью к науке или бизнесу, ты — тот, кто ты есть, и гордость твоя — естественная. Надеюсь, что мы найдём общий язык.
      — И не надейся, — посоветовал подросток. — Я не буду продавать своих. Никогда!
      — Молодец, — согласился флаг-штурман. — Это именно то чувство, которое я оценил в тебе выше всего и которое хотел бы воспитать рано или поздно в твоих сородичах. Нет ничего гнуснее предательства.
      — Тогда зачем ты меня держишь здесь, в своей каюте?
      — Для забавы, — ответил Хачи Каминоке.
Tags: "Зеркало Правды", "Пресс-папье", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments