(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Пресс-папье. Шестая серия.

Возбуждение. Кантона. 258.16.5.


      Уже к вечеру едва ли не всё население планеты знало о дерзком налёте подпольщиков на Кюль. Национальный темперамент превратил стычку в крупную победу освободительных сил; в вечерних газетах журналисты убили около трёх корпусов мирайской элитной пехоты и взорвали под Кюлем два из семи кораблей Звёздной Гвардии. Из Лавэ газетчики сделали идеал и национальный символ всей Кантоны. В наименее оккупированных городах и посёлках, даже в некоторых районах столицы гремели национальные марши. Сотни буржуа и клерков выходили на демонстрации, скандируя под окнами мирайских административных учреждений: «Лавэ! Лавэ! Ла-вэ!!!». Кое-где стреляли.
      В этих условиях Комитет Общественного Спасения собрался на экстренное заседание, где присутствовали не только Писатель и Профессор, но и трое других членов организации: Следопыт, Инженер и недавно кооптированная взамен Генерала Вязальщица. Инженер не скрывал своего резкого отношения к деятельности Комитета, да и Следопыт настроен был скептически:
      — Я не получу промышленной выгоды, если ваш завод двуногих полуфабрикатов окажется в моих руках в таком же виде, в каком вы предоставили мирайцам два опытных образца. Если Лавэ решит взорвать всю Кантону, только бы она не досталась врагу — он сделает это, не задумываясь. Это фанатик. Ему ли думать о бизнесе!
      — Можно подумать, — фыркнул Инженер, — что кто-то другой из нашего Комитета способен был бы на такое же яркое действие. Скажите лучше, что боитесь утратить контроль, что народ теперь наплюёт на нас и нашу осторожную трусость и пойдёт за обещаниями Лавэ. Вы ведь в первую голову этого опасаетесь, не так ли?
      — Разве вам не очевидно, Инженер, что любое наше активное действие приведёт к гибели нашего научного потенциала? — брюзгливо спросил Профессор.
      — Какая разница: погибнет он или будет служить врагу? А насчёт активных действий — это что-то новенькое. Вы уже изобрели пассивный способ взаимодействия с мирайцами, Профессор?
      — Мы можем подрывать их экономику изнутри, продавая им втридорога шедевры столичной моды, — заметила Вязальщица. — Оккупанты падки на модные вещи, да и вообще на эстетику.
      — Но это несерьёзно!
      — Зато безопасно, — спокойно возразила Вязальщица. — И культурно.
      — Меня, — сказал Профессор, — по-прежнему беспокоит тот человек, который уже дважды спас Лавэ. Арсен. Вам что-нибудь удалось о нём выяснить, Писатель?
      — Ничего нового: обычный левак. Часто исчезает из поля зрения — пропадает среди дикарей на других континентах, пишет про их быт. Одно время изучал материалы по истории колониальных войн, собирался накропать книжечку. Словом, обычный бездельник.
      — Семья, родители?
      — Отсутствуют. Точнее, они погибли. Арсена воспитывала его тётка, хозяйка поместья Бросилон. Сейчас она уже умерла.
      — А поместье?
      — Принадлежит ему, хотя и не даёт большого дохода. Если хотите знать, компетентные источники болтают, что он не племянник, а просто альфонс. Примазался к бедной, а точнее, к богатой одинокой женщине и вошёл в права наследования. Хотя другие утверждают, что это невозможно: Арсен не интересуется женщинами.
      — Кем же он тогда интересуется?
      — У таких людей личной жизни обычно не бывает; как правило, у каждого из них есть своя любовница: госпожа Идея. Как я понимаю, она обычно весьма горяча, и общение с ней заменяет все остальные удовольствия. Арсен — паладин, слуга позиции, и, как следствие, он ещё более опасен, чем сам генерал Лавэ.
      — А подходы к нему есть?
      — Пока неясно. Думаю, что нет: он всегда был слишком осторожен и избегал скандалов, а уж после оккупации постарается не связываться лишний раз ни с кем, кроме фанатиков-патриотов.
      — Значит, нужно найти фанатика-патриота, — сказал Профессор. — Простая логика говорит нам: если мы хотим взять Лавэ, нам нужно устранить сперва его непрошеного охранника. И если этим займётся, как вы выразились, фанатик-патриот, то нам же будет легче: впоследствии именно на пламенных борцов за независимость падёт вина за устранение Лавэ, а мы выйдем из тени вновь в качестве спасителей нации.
      — Я не согласен, — сказал Следопыт. — Начиная игру по устранению этого Арсена, да ещё чужими руками, мы слишком многим рискуем.
      — И я не согласен, — прибавил Инженер.
      — Зато согласны я и Вязальщица, — подытожил Профессор. — У нас в Комитете царит истинная демократия, господа. Слово за Писателем!
      Писатель, смаковавший в углу горячий абстини с сахаром, медленно отставил свою большую кружку в сторону и чётким, трезвым голосом сказал:
      — Я думаю, что Арсена нужно уничтожить как можно скорее. Он, а не Лавэ — единственная сила, которая сейчас в состоянии уничтожить нас.
      — А рабочие, которые хотят Лавэ? — спросила Вязальщица. — Их вы не считаете сокрушительной силой?
      — Увольте: этот аспект вашего прогнившего бытия вообще никак не должен меня касаться...

      Тем не менее именно Писатель приехал в Кюль к вечеру того же дня.
      Никто из членов КОС не знал об этом его визите. Писатель взял мотоцикл, трубку, гэнно в кисете и отправился в одиночку в Кюль, совершенно не стесняясь мирайских патрулей, свриепствовавших на всех дорогах.
      В развалинах лабораторного корпуса хозяйничали мирайцы; часть сотрудников, в основном техники и лаборанты, была арестована имперской контрразведкой, учёные — отпущены по домам. Другие, помоложе, бежали в горы с отрядом инсургентов; в горах теперь часто, звонко стреляли. Никто из тех, с кем встретился Писатель, не мог сказать ничего определённого о журналисте Арсене.
      Писатель разыскал среди крестьян местного охотника, своего личного агента в Кюле. Дядюшка Бедэн — так звали пожилого браконьера — с удовольствием пересказал Писателю все подробности террористического нападения группы Генерала на исследовательскую лабораторию.
      — Тут был мальчишка, который взорвал предыдущий прототип. Мирайцы увезли его с собой, а во второй раз зачем-то привезли обратно. Он вообще был там прямо в самой гуще, он всё видел весьма подробно — включая и вашего журналиста, разумеется.
      — А где теперь этот мальчишка?
      — На ферме госпожи Ваш. Она укрыла бедного сиротку, чтобы он хоть немного пришёл в себя.
      В вечерних сумерках Писатель отправился на ферму госпожи Ваш, которая радушно приняла его и угостила своим душистым парным молоком, от которого Писателя тотчас вырвало. С прояснённым сознанием он отправился на сеновал и разыскал в сене щупленького быстроглазого парнишку, жевавшего круглый деревенский хлеб.
      Писатель решил идти ва-банк.
      — Послушай, ты, сопляк, — сказал он, взяв верткого пацана за шкирку. — Я — один из руководителей подполья. Из-за твоего теракта мирайцы со дня на день начнут бомбить наши города, а сумасшедший генерал Лавэ только ускорил эту катастрофу своим налётом на Кюль. У нас очень мало времени, запомни, очень! Мы должны действовать самыми быстрыми и решительными средствами...
      — Что нужно предпринять?
      — Ты подпольщик, и ты очень юн, — сказал Писатель, — ты не вызовешь подозрений. Разыщи генерала Лавэ, он наверняка должен быть где-то в столице. Генерал сам по себе не фигура, он исключён из подполья и потерял всякую власть, он — изменник. Опасен тот, кто сопровождает его — рослый человек по имени Арсен. Именно он руководит сейчас действиями генерала, именно он подводит наш мир к последней черте. Именно он привык работать террором и убийствами там, где нужны терпение и мудрость.
      — Он солдат свободы, — сказал мальчишка.
      — Как твой отец?
      — У меня нет отца, — ответил юноша и заплакал.
      Писатель успокоительным жестом похлопал его по плечу.
      — Когда мы победим, твоим отцом будет всё наше отечество!
      — Как можно победить, не сопротивляясь?
      — Мудростью и знанием, — ответил Писатель, — высокой культурой и умением в любых условиях оставаться самими собой. Мы не должны позволить продажным политиканам и шайке жаждущих крови террористов оседлать наше движение! Солдату нужна не только отвага, но и выдержка.
      — Вы его не остановите, — вздохнул подросток. — Он настоящий герой!
      — Он убийца. Опытный и беспощадный убийца. Пойми, я знаю его гораздо лучше, чем ты, чем кто угодно! Ему убить человека — раз плюнуть...
      — Значит, он убьёт Хатико?!
      — Кого?
      — Хачи Каминоке, флаг-штурмана Звёздной Гвардии, которого он похитил.
      — Конечно, — согласился Писатель. — Будет пытать, а потом убьёт. Тебе это не нравится?
      Подросток содрогнулся.
      — По-моему, за дело свободы нужно сражаться честными руками. И всё равно, вы не сможете его остановить...
      — Мы не сможем, но ты — ты сможешь! Пойми, как бы ты им не восхищался, ради блага народа и планеты его нужно убить любой ценой! Должен найтись патриот и подлинный герой, который возьмёт на себя эту миссию и избавит мир от террористов, предающих родную планету.
      Подросток вопросительно посмотрел на Писателя.
      — Во имя свободы, — многозначительно добавил тот.

Преследуемый. Столица. 258.16.6.


      Имир Торвен нервничал. Сперва имперской контрразведке и Звёздной Гвардии наверняка даже в голову бы не пришло искать мятежного генерала в политическом центре планеты, но рано или поздно они наверняка должны были опомниться. По счастью, у Торвена был заготовлен для Генерала ещё один вполне убедительный комплект новой внешности. Маленький приборчик, вмонтированный в наручные часы Генерала, эффективно распознавал не только следящие устройства, но и живых шпионов; приборчик этот, изготовленный для Торвена ещё на Синиз, оставил самого землянина без адекватной защиты. Ему оставалось полагаться только на свой опыт и могучие психические силы. Однако никакие средства не могли в течение длительного времени замаскировать огромный рост и рельефную мускулатуру «левого журналиста»; опасаясь опознания, Торвен старался не появляться в толпе, где его фигура резко выделялась бы по контрасту среди щуплых и относительно низкорослых жителей столицы.
      Время неумолимо работало против него: пока Торвен пристроил генерала Лавэ на одну из явочных квартир подполья, город был оцеплен в три кольца; начались облавы и обыски. Несколько раз землянину приходилось скрываться от приближающихся патрулей под металлическими опорами мостов и в трубах под насыпями, разгоняя своим приближением клошаров и громадных пауков, свивших себе ловчие сети во всех мало-мальски непосещаемых местах столицы. Вырваться из города становилось почти нереальной задачей: к утру следующего дня Торвен убедился в этом окончательно.
      Тогда он решил действовать по-другому. Отоспавшись полчаса, он переоделся, сменил маску и решительно пошёл в самый центр промышленной части города — в портовые доки.

      Всякий, кто попадал в разгар рабочего дня в промышленные районы крупных городов Кантоны, мог неожиданно для себя открыть истинный облик планеты. Имир Торвен не раз бывал в цехах заводов, в доках и портовых пакгаузах, среди серой квадратной застройки рабочих районов; здесь многие знали «журналиста Арсена». И на этот раз его приветствовали как героя: слухи о приключении в Кюле каким-то неведомым образом достигли уже трущоб столицы.
      — Когда восстание?!
      — Долго нам ещё терпеть эту сволочь, продавшую нас Империи?!
      — Где Лавэ?!
      Эти требовательные голоса звучали всё чаще по мере того, как Торвен углублялся в дебри бетона и стали, окружавшие порт. Многие бросали работу; вспыхнул стихийный митинг, на котором землянин сказал кантонским рабочим всего несколько слов:
      — Мы должны выждать момент для удара. Комитет Общественного Спасения предал планету и всех нас; теперь дело восстания и освободительной борьбы в ваших руках. Не дайте предателям оседлать рабочее движение! А теперь — самое важное: кантонские учёные втайне от всех разработали технологию, позволяющую заменить людей — рабочих или солдат — человекообразными машинами. Эту технологию предатели из КОС хотят продать мирайцам в обмен на собственную свободу и безопасность. Мы не знаем, где находится завод этих машин; мы знаем только то, что образец для передачи его мирайцам привезли в Кюль на жёлтом грузовике «жирафа» номер 77-13 — отсюда, из портовых доков! Жизненно важно найти этот грузовик и разузнать, откуда он ехал. Мы должны найти этот завод и взять контроль над ним в свои руки, или же уничтожить его. Иначе мирайцы смогут смело уничтожить три четверти населения Кантоны, получив взамен армию безмозглых машин!
      — Мы выясним это сегодня же, — пообещал один из рабочих активистов, которого все называли «папаша Динитэ».
      — Тогда свяжитесь со мной, а пока что — возвращайтесь к работе. Вы должны найти новых руководителей, способных возглавить борьбу. Ваша сила — не в Лавэ, а в единстве целей, в то время как руководители комитета не могут найти общего языка даже друг с другом...
      Сказав так, Торвен покинул доки и бросился бежать малоприметными закоулками, поскольку за краткое время его выступления в порту уже началась полицейская облава. Пришлось нырнуть в ледяное море и проплыть среди волн два километра, отделяющие порт и волнолом от небольшого участка скалистого берега, где стояли на обрыве, точно ласточкины гнёзда, полукруглые хижины рыбаков и отставных матросов. Землянин сбросил маску и парик «журналиста Арсена», ополоснулся пресной водой у колонки, выждал полной темноты в зарослях дрока и уже глубокой ночью отправился в одной купальной одежде, босиком, в центральную часть города.
      Это было небезопасным приключением. Рост и мускулатура Имира Торвена выделяли его из любой толпы кантонцев даже в одежде, а почти обнажённый мужчина таких пропорций не мог не привлечь к себе внимания. Мальчишки в подворотнях и проститутки, стоявшие стайками под каждым фонарём, осыпали землянина градом насмешек, с каждым шагом всё больше навлекая на него мирайские военные патрули. Торвен пробовал бежать дворами, но безрезультатно: к мальчишкам и проституткам добавили свои удивлённые голоса бабки, клошары и уличные коты. Ситуация становилась катастрофической.
      Торвен перешёл на бег, не скрываясь больше и не пытаясь уйти в тень. Спортивная фигура землянина хорошо сочеталась с занятиями бегом, а недостаток одежды в этом случае не представлялся чем-то необычным: спортсмен в одних трусах бежит по ночному городу — интересно, завлекательно, но не более того, подозрений сразу втрое меньше. Историк обругал себя мысленно за то, что не избрал эту тактику раньше. Проститутки и сопляки отстали — кантонские спортсмены известны были грубым нравом. Однако оставалась ещё проблема патрулей: Имиру Торвену и в голову не приходило надеяться, что мирайцы оставят его фигуру без внимания.
      Он был уже близко к центру города, когда заметил внезапно вывеску на одном из многочисленных подвальчиков-варьете, извещавшую о сегодняшнем вечернем представлении; хозяин варьете обещал посетителям живую музыку (Торвен усмехнулся, услышав льющуюся из окон песню Мервэ Шотез), коллекцию редких вин из Блэвуайе, а также — это бросалось в глаза всего сильнее — «акробатические номера фантастических силачей гигантского роста с острова Иль-Девализье, с элементами буффонады».
      Решение созрело мгновенно. Торвен обежал здание, вырвал из петель замок чёрного хода и, не обращая внимание на протестующие вопли попавшейся под руку консьержки, вошёл в подсобные помещения варьете. Здесь пахло петухами, сваренными в вине, жареной рыбой и салатами. Ориентируясь на звуки музыки и чарующий низкий голос Мервэ Шотэз, землянин прошёл несколько комнат и, откинув полог, шагнул на сцену.
      Оглушительный рёв восторга приветствовал его появление. Сцена варьете была почти полностью занята: колоссального роста дикарь с рельефными мышцами и смоляно-чёрными волосами стоял на сцене перед длинной вешалкой с костюмами, очевидно, примеряя их на себя один за другим. К тому моменту, когда Торвен появился из-за кулис, дикарь как раз кончил застёгивать и завязывать на своём торсе очередной шедевр кантонской высокой моды; поклонившись публике, он сделал шаг к стоящим поодаль гимнастическим гирям, поднял одну из них; взыграли страшные мускулы, и модный костюм тотчас разлезся по швам, оставив дикаря в корсарской рубашке и широких полотняных брюках.
      — Извини, друг, — сказал Торвен. — Мне нужна твоя одежда.
      Дикарь улыбнулся ему:
      — Бери сколько хочешь, костюмы на вешалке...
      — Они бутафорские, — с сожалением ответил землянин. — А мне нужны настоящие. Раздевайся.
      Островитянин подмигнул в ответ:
      — Это будет номер! Попробуй меня раздеть, если сможешь, силач!
      — В таком случае, прошу прощения за неудобство...
      Торвен сбил дикаря с ног приёмом греко-римской борьбы. Тот не остался в долгу — двойной нельсон и браруле, проведённые подряд, вернули островитянину тактическое преимущество. Страсти в зале достигли высочайшего накала: музыка смолкла, женщины застонали, сидевший у столика в первом ряду мирайский офицер выронил монокль в рюмку и на ломаном кантонском спросил у антрепренёра, сколько ему будет стоить продление удовольствия на весь остаток ночи. Руки и колено дикаря упёрлись в грудную клетку Торвена; тот извернулся и прижал, в свою очередь, островитянина к полу, другой рукой развязывая тесьму его штанов. Черноволосый артист, рассвирепев, поднялся на ноги и вновь бросился на Имира Торвена; от этого движения штаны спали наземь, к вящему восторгу зрителей. Перехватив могучего атлета поперёк торса, землянин в два движения избавил его и от рубахи. Бурные аплодисменты приветствовали этот борцовский подвиг. Антрепренёр, задыхаясь от счастья, поднялся на сцену и вручил обоим участникам шоу толстые пачки денег.
      — Великолепно! — прошептал он, вытесняя за кулисы Торвена и дикаря. — Великолепно. Вы, очевидно, ищете работу силача, господин...
      — Торвен, — сказал Имир Торвен, сделав, по местному обычаю, ударение на последнем слоге.
      — Господин Торвен, считайте, что вы её получили! Это было нечто бесподобное, колоссальное! Такого ещё не знала история кантонского шоу-бизнеса! И, кстати, вы, господин Шарбоканье, — так он назвал островитянина, — были столь же бесподобны в своей первобытной ярости! Итак, считайте друг друга отныне своими напарниками! Кстати, верх-фейермейстер Мушаши, наш сегодняшний почётный гость с Мираи, спрашивает, не согласитесь ли вы присоединиться сегодня к нему в его номерах? Он предлагает...
      — Не стоит, — извинился Торвен, — благодарю вас. Я вообще-то не спортсмен и не ищу работу в шоу-бизнесе. Я по образованию учёный, историк, много путешествую. Сегодня в портовом квартале на меня напали, и мне пришлось, к сожалению, оставить грабителям бумажник и всю свою одежду. Таким экстравагантным способом я надеялся вернуть себе самоуважение и хотя бы часть вещей, необходимых для прогулок по ночным улицам...
      — Браво! — вскричал антрепренёр. — Браво! Вот что значит подлинный кантонский характер! Мы остроумны, храбры и никогда не теряемся! Что ж, мой драгоценный господин Торвен, позвольте мне помочь вам облачиться в пристойную одежду и уже в вашем новом качестве представить вас гостям нашего заведения! Уверен, что наше варьете получит среди столичной публики фантастический блеск благодаря этой истории: вы же знаете, как наши соотечественники падки на всё, что связано с наукой! Переоденьтесь же, и я немедленно представлю вас как нашего самого почётного и высочайшего гостя!
      — Право же, не стоит...
      — Вы посмеете отказаться от гостеприимства, которым так славится Кантона, прямо на глазах у мирайских завоевателей?! Где ваш патриотизм, господин Торвен?! Право же, из соображений национальной солидарности вы просто обязаны...
      — Хорошо, — сказал Торвен. — Разрешите мне только переодеться в одиночестве.
      — Бесспорно, господа... Эй, Мондюль! Помоги господину Торвену подобрать пристойный гардероб. Сегодня мы получим в сто раз больше, чем стоит самый дорогой костюм... Жду вас в зале, господин Торвен! А вас, мой друг Шарбоканье, попрошу обратно на сцену. Вы великолепно поработали, надеюсь, ваш гонорар вас не разочаровал и не разочарует...
      Появившийся на зов антрепренёра прислужник отвёл Торвена в гардероб, где землянин с удовольствием переоделся в неброский вечерний костюм. Из потайных карманов в плавках он извлёк документы, маску и парик журналиста, а также небольшой спортивный пистолет, с которым привык никогда не расставаться. Оставался сущий пустяк — исчезнуть из перевозбуждённого кабаре. Единственное окошко гардеробной комнаты было забрано решёткой; памятуя наставления своего близкого друга Гиркана, Имир Торвен принялся откручивать винты решётки с помощью плоской пистолетной мушки. Его работа была близка к завершению, когда из коридора, ведущего в гардеробную, послышались громкие возбуждённые голоса.
      Зажав в кармане руку с пистолетом, Торвен отступил за дверной косяк. Голоса смолкли, замок щёлкнул, открываясь. В полутьму гардеробной комнаты скользнула маленькая, хрупкая женская фигурка.
      — Бегите же, чёрт вас возьми! - воскликнула она. — Идёмте со мной, я выведу вас чёрным ходом. Вы с ума сошли, Арсен, вам нельзя было здесь появляться: с минуты на минуту здесь будет целый батальон Звёздной Гвардии! Бежим же!
      Торвен всмотрелся в вошедшую и чуть не вскрикнул от удивления: в маленькой женщине, похожей на подростка, он узнал Мервэ Шотез!

Близкие. Пригород. 258.16.7.


      — Вы понимаете, что будет, если ваше участие в этом деле выяснится? Для мирайцев женщина вообще не имеет значения. Вас уничтожат или отправят в рабочий лагерь.
      — Какая разница? Я тоже патриотка и тоже сражаюсь за свой мир. Я заранее готова к любым последствиям.
      — Но вы не просто боец, вы — гордость Кантоны, одно из живых выражений её народной души! Как вы можете так безответственно рисковать собой, укрывая меня здесь, на этой даче?!
      — Вы всё такой же, каким были двенадцать лет назад, Имир... Не знаю. Возможно, вы единственный, кто до сих пор видит во мне талант — как тогда, когда вы оказались единственным, кто увидел во мне живую человеческую душу.
      — Не считая дочери, разумеется?
      — Вы знаете о дочери? Я старалась удержать это в секрете от всех.
      — Я узнал случайно. Не корите меня: я никогда не преследовал вас и не пытался лезть в вашу жизнь, Мервэ.
      — Я знаю, Имир, вы всегда были очень благородным человеком. В конце концов, имено вы вернули мне веру в человечество вообще и в мужчин — в особенности.
      — Вот как! А я слышал, что после нашей встречи вы стали избегать мужчин. Мои собратья по продажному перу называют вас мужененавистницей.
      — Я просто боялась вновь разочароваться, Имир. Это так страшно — разочароваться на ложном опыте в том, что лишь случайно осознала по-настоящему. Наверное, такое осознание сродни религиозной вере. Внезапно появляется в жизни что-то чистое, недостижимое, забытое ещё в детстве, а потом осознанное вновь... Вы вернули мне не жизнь, Имир — вы вернули мне символ моей веры. И мне было бы очень страшно вновь утратить его — навсегда.
      Мервэ Шотез помолчала с минуту.
      — Вы были правы тогда, посоветовав мне избрать путь служения искусству. Чистое искусство — религиозная утопия, но я никогда не пела только ради того, чтобы петь — я знала, что меня слушали люди. И будут слушать, надеюсь! Это всё благодаря вам. Вы открыли мне тогда глаза, Имир. Если бы не это, если бы не ощущение нужности, которое даёт каждое выступление — не знаю, смогла бы я жить эти годы, или прошлое потянуло бы назад. Всё, что поддержало во мне жизнь и человечность, дали вы мне, Имир! Любовь людей к моим песням — это, конечно же, ваша заслуга, — и наша дочь.
      — Наша дочь?!
      Певица присела на край кровати и осторожно взяла в свои маленькие смуглые ручки неподъёмную ладонь землянина.
      — Да, Имир, я виновата перед вами. Двенадцать лет назад вы стали отцом, а я скрыла этот факт даже от вас. Но я не жалею... я ни о чём не жалею! Вы — пришелец из далёкого, удивительно доброго мира; я быстро поняла это, а потом мои мысли на этот счёт подтвердились. Ваши цели — космические цели, ваши помыслы объемлют весь наш сложный мир, и не мне, второразрядной певичке с неустойчивой психикой, было связывать вас теми беспокойствами, которые могли бы появиться у вас, знай вы о своём ребёнке. Я решила, что всё сделаю сама — можете винить меня в этом! Но я не хотела платить за вашу доброту мелочными заботами и чёрной неблагодарностью... я любила вас. И, наверное, по сей день люблю.
      Торвен медленно погладил короткие чёрные волосы Мервэ Шотез.
      — Быть может, вы правы, а может, и нет, но не мне об этом судить. Во всяком случае, вы действовали так, как вам казалось правильнее всего. Спасибо вам, Мервэ!
      Женщина прижалась щекой к широкой груди Торвена.
      — Не стоило мне и сейчас вас расстраивать. Простите мне этот детский каприз...
      Землянин легко поднял кантонскую певицу на одной ладони к самому потолку:
      — Вам прощается. Вы всегда были прелестным ребёнком, Мервэ.
      — Только не сейчас, — вздохнула маленькая женщина. — Мне тридцать три, а это, насколько я помню, ваши сорок восемь. По нашим меркам, я — старуха, которой как раз пора искать себе титул на продажу, чтобы заодно с ним приобрести по дешёвке и старинный фамильный склеп.
      — Не говорите гадостей, Мервэ! Лучше уж доведите начатое до конца и познакомьте свою очаровательную дочь с её блудным папашей. Я наверняка услышу много интересного о своём моральном облике из уст молодого поколения.
      Певица слегка побледнела.
      — Если бы я могла, — произнесла она с горечью.
      — Что-то случилось?
      — С первых дней войны моя маленькая Лоло исчезла из интерната. Она училась в интернате при Эколь, представляете, Имир? Хотела стать историком, хотя уже знала, что исторический факультет при Эколь закрывают с году на год. Решила в любом случае, что получит сперва высшее образование, а уже потом докажет право истории называться наукой. Должно быть, сказывается кровь, а?! — Мервэ Шотез мрачно усмехнулась. — С нашими-то... Разве им что докажешь! А когда упали первые бомбы, она пропала. Я только получаю от неё раз в месяц открытки без потового штемпеля: «Мамочка, не волнуйся, со мной всё хорошо». Думаю, — Мервэ понизила голос ещё сильнее, — она ушла в Сопротивление.
      По лицу Имира Торвена пробежала тень тревоги.
      — В двенадцать лет — и на войну? Хотя история знает немало подобных примеров... А когда от неё было последнее письмо?
      — Обычно открытки приходят со второго по пятое число каждого месяца. Но пока что ничего нет; я боюсь, не связано ли это с массовым предательством в руководстве Сопротивления? Страшно даже подумать, что не я, а моя бедная малютка может оказаться в руках мирайских палачей!
      — Будем надеяться, что всё не так страшно, — сказал Торвен, — ведь уже пять дней мирайцы свирепствуют. Должно быть, у неё просто не было возможности связаться с вами, моя несравненная Мервэ!
      Женщина погладила руку Имира Торвена, вновь прижалась к нему, поцеловав в высокий лоб.
      — Всё-таки я вас расстроила, Имир, своими мелкими заботами! Что до нас, отдельных людей, когда на пороге пропасти вся цивилизация?! Вам надо обязательно поспать, хотя бы несколько часов: на вас ведь уже лица нет от усталости, а тут я со своими переживаниями...
      Она взбила пышную перину, уложила на кровать две подушки с хрустящими от чистоты наволочками, плотно задёрнула бамбуковые жалюзи на окнах. Землянин лёг в кровать, и Мервэ укрыла его с головой тонким верблюжьим одеялом.
      Торвен высунул вдруг из-под одеяла нос и с интересом спросил:
      — А она красивая?
      — Кто? — ошалев от неожиданности, переспросила Мервэ Шотез.
      — Как кто? Наша дочь.
      — Конечно! Она красивее всех на свете...
      Она наклонилась над кроватью и осторожно, почти украдкой, поцеловала в глаза засыпавшего землянина.
      — Спи, любимый...
Tags: "Зеркало Правды", "Пресс-папье", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments