(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Пресс-папье. Седьмая серия.

Расследование. Кантона. 258.16.8.


      Жёлтый грузовик «жирафа» с лебёдкой на крыше обнаружили уже на следующее утро. Грузчики, доставлявшие в Кюль очередной прототип двуногой машины, не стали запираться и рассказали повстанцам все подробности своего рейса; ящик со злополучным кибером, по их словам, был перегружен на машину прямо с борта прогулочной яхты «Капризуля», принадлежавшей некоему господину Ришу, мультимиллионеру. Выгрузив ящик, судно вновь ушло в море.
      Очередь действовать была за капитаном Торпилье. В двухстах милях от столицы капитан нагнал шедшую экономическим ходом яхту и несколькими выстрелами приказал ей лечь в дрейф. Люди капитана досмотрели судно, но не обнаружили ровным счётом ничего подозрительного; ящик, как выяснилось, был погружен на корабль на острове Монте-Латрино, находившемся с недавних пор в полной личной собственности господина Рише.
      Ночью с шестого на седьмое число группа из восьмидесяти шести патриотов, возглавляемая бесстрашным лейтенантом Каноном, высадилась на Монте-Латрино и прочесала его низменные ландшафты до последнего камешка. Никаких признаков завода или иного высокотехнологичного производства на острове обнаружено не было; зато на территории виллы господина Рише инсургенты неожиданно нашли нечто вроде стартового комплекса, обслуживавшего небольшую космическую ракету — слишком маленькую, по меркам кантонской индустрии космоса.
      Об этом факте незамедлительно доложено было генералу Лавэ, три дня кряду безуспешно пытавшемуся допросить своего высокопоставленного пленника — мирайского флаг-штурмана Хачи Каминоке. Генералу довольно быстро стало ясно, что пленник органически не сможет сказать ничего полезного; к высшим секретам штаба флаг-штурмана не допускали. Получив информацию о загадочном ракетном снаряде, генерал задал Хачи Каминоке прямой вопрос о возможном мирайском происхождении ракеты. Ответа он, разумеется, не получил.
      — На кой дьявол, гром его разрази, нам тогда вообще сдался этот сопляк?! — задавал генерал резонный вопрос своим подчинённым.
      — Может быть, Арсен придумает, что с ним делать?
      — Да, чёрт возьми, придумает! Если только этот проклятый Арсен, гром его разрази, сам ещё жив! После встречи с докерами он буквально испарился...
      — Если бы он умер, мы бы об этом знали. Уверяю вас, Генерал, это не такой человек, чтобы умереть без скандала. По всей вероятности, он скрывается где-нибудь у дикарей, на островах Южного Архипелага...

      Подслушав этот разговор сквозь щели в выбитых досках теплушки, служившей временным штабом генерала Лавэ, Имир Торвен решил действовать самостоятельно. Тайными путями, неузнанный, он вернулся в загородный домик Мервэ Шотез и попросил певицу устроить ему совершено конфиденциальную встречу со Следопытом — одним из руководителей Комитета Общественного Спасения. Пока Торвен отмокал в ванне с ароматическими маслами, смывая следы своего путешествия, Мервэ сумела договориться о встрече.
      Автомобиль Следопыта ждал Торвена у музея естественной истории, под скульптурой, изображающей скелет гигантского смилодона. Землянин уселся в машину небрежно, словно в такси; дверь бронированного лимузина плотно захлопнулась.
      — Мы не должны встречаться, — сказал Следопыт. — Мы же договаривались: без крайней необходимости — никаких встреч.
      — Это крайняя необходимость, простите меня. К тому же мы встречаемся не как земляне, а как представители здешнего подполья. Другой, так сказать, уровень секретности.
      — Вам не надоели все эти уровни секретности? Менять планеты, менять одно отвратительное лицо на другое...
      — Чем вам не нравится лицо журналиста Арсена?
      — У вас сейчас лицо шпиона, — недовольно сказал Следопыт. — Раньше вы так не выглядели.
      — Зато вы всегда выглядите как коллектор...
      — Я и был коллектором на «Диалектике», а вот в вас привык видеть учёного. Доставьте мне эту маленькую радость, прошу вас...
      Имир Торвен поспешно снял маску.
      — Так легче?
      Следопыт вздохнул:
      — Несомненно. Знаете, Имир, я так отвык за эти годы от нормальных земных лиц! Неужели наши предки были такими же, как жители Кантоны? Полудикие, свирепые, печальные в своей безысходности... Ну что, выкладывайте, что у вас там.
      Торвен помолчал, глядя сквозь тонированное стекло на проносившиеся мимо однообразные ряды фешенебельных строений.
      — Похоже, этого завода просто нет на Кантоне. Видимо, они завозят свои боевые машины прямо с Синиз: ни одна другая планета просто не имеет достаточной технологии, чтобы произвести подобное.
      — Я подозревал это. Видимо, это и есть крупный шанс профессора Сигдара Тарика?
      — Да уж, — согласился историк, — похоже на то. Кому ещё могло бы прийти в голову возвратиться на родную планету во главе легиона завоевателей? Впрочем, Тарику могло прийти в голову ещё и не такое. Когда во время инцидента с доктором Кшеш-Маалу я попал к нему в плен, это представитель высокоразвитой гуманистической цивилизации, несущей соседям свет прогресса и так далее... Ну, вы поняли. Так вот, он пытал меня. Откровенно пытал, как в эсэсовских застенках.
      — Я знаю, — согласился Следопыт. — Мне рассказывал Тимур Шер. К сожалению или к счастью, я лично не знаком с Тариком, но совершенно уверен теперь, что ключ ко всей этой истории — в его руках!
      — Согласен, — ответил Имир Торвен. — Значит, его нужно найти. Думаю, вам сейчас это проще сделать, чем мне: вы на полулегальном положении. Требуйте от Профессора, чтобы вам продемонстрировали завод. Это может привести вас к Тарику. А я займусь его поисками по каналам подполья.
      — А вы не исключаете, что Тарик сейчас на Мираи?
      — Маловероятно: там все друг друга знают, кастовая структура... Не станет же он маскироваться под женщину из рабочего лагеря?
      Торвен и Следопыт помолчали.
      — Была связь с Землёй, — сказал Следопыт, когда машина свернула в проулок. — «Диалектика» придёт сюда через два или три года.
      — Скорее бы! — вырвалось у Торвена.
      — Нам с вами это мало чем поможет, — горько усмехнулся его собеседник, — вы — атмарский гражданин и генерал разведки, а я — бизнесмен с планеты Кантона, опытный капиталист и угнетатель. Соотечественники увидят в нас не более чем экспонаты для кунсткамеры исторических типажей.
      Имир Торвен пожал плечами:
      — Если бы меня волновал этот исход, я ещё тогда улетел бы обратно. А так — я знал, на что иду. Как и вы, впрочем. Подло помогать другим цивилизациям исподтишка, опираясь на незримую мощь родного мира. Я уж не говорю про эффективность такой помощи... Так что не пугайте меня кунсткамерой: живьём меня туда не поместят — закона такого нет — а впоследствии мы и так станем объектом научного интереса потомков. И это, на мой взгляд, совершенно справедливо. В конце концов, опасность, с которой мы боремся, угрожает не только обитателям АБС-404, но и Земле, а в перспективе — как минимум всей Галактике.
      — Да уж. Сила, уничтожившая Плутон, ничто по мощи в сравнении с силой, способной создать сразу целое звёздное скопление из протовещества, да ещё и населить жизнью его планеты. Похоже, мы, земляне, очень сильно кого-то интересуем. Вряд ли Тарик или даже покойный доктор Кшеш-Маалу стоят близко к вершине той силы, которая проявляет этот интерес.
      — По крайней мере, — заметил Торвен, — эта сила не враждебна нам.
      — Почему вы так думаете, Имир?
      — При таких мощностях они могли бы уничтожить нашу планету. А они, наоборот, помогают нам в расселении, создают своего рода заповедники культуры...
      — Ну, какая здесь культура!
      — Какая бы ни была. Объективные законы истории нерушимы, их поступательное развитие всегда приводит к одним и тем же результатам. Все планеты, населённые людьми, либо погибнут рано или поздно, либо придут к тем же высшим формам общественной организации, до которых дошла Земля в последние тысячелетия. Напомню вам, что мы начинали из куда худших стартовых условий...
      — Но у нас было культурное наследие, а не жалкие ошмётки, которые мы встречаем здесь.
      — Культурное наследие у них и у нас общее. Цивилизациям шарового скопления едва ли наберётся две тысячи лет, и они — столь же равноправные наследники земной культуры, сколь и мы с вами. Объединившись, наша цивилизация усилится бессчётно.
      — А что будет дальше? — спросил Следопыт.
      — В этом-то и вопрос. Мы с вами уже обсуждали когда-то, почему из сотен известных нам космических рас едва ли полдесятка владеет технологией сверхдальних межзвёздных перелётов? Ведь никто не делает из этого открытия тайны; мы сообщали о нём не раз, и, чтобы понять его, требуется всего лишь определённая логика в исследовании Вселенной. Ответ один: межзвёздные перелёты просто мало интересуют жителей соседних звёздных систем; в этом коренное отличие нашей логики, нашей цивилизации, от наших ближайших соседей. Благоустроенная родная планета, сотни тысяч лет безбедного и наполненного смыслом существования, а затем — усталость цивилизации, старость и неизбежная смерть. Помните древнее стихотворение про сон Адама?
      — «Услышь, благодатная, волю мою...», — кивнул Следопыт. — Вэй Сунг, наш социолог, очень любит эти стихи. Так вы считаете, что мы бунтуем против этого естественного порядка жизни?!
      — Да. И я думаю, что пламя этого бунта год за годом угасает. Многие у нас боятся такого исхода — восстание против порядка, предопределённого жизнью, может легко вылиться в восстание против самой жизни.
      — Что мы и имеем на примере доктора Кшеш-Маалу.
      — Доктор с его идеями, конечно, был девиацией. Но что, если только у нашей цивилизации хватит в итоге воображения переступить все основные законы природы? Переступили же мы через принцип горизонта событий, казавшийся незыблемым и фундаментальным полторы тысячи лет!
      — Вы начали призывать к биологической революции, Имир? Я согласен, но как? Уродливость возможных форм такой революции нам чуть было не показала Синиз: уничтожить всю планету ради бессмертной жизни нескольких избранных!
      Торвен засмеялся.
      — Это не революция, это стихийный бунт, не вооружённый сколь-нибудь серьёзными социальными теориями. А вот когда такие теории появятся... Словом, выглядит всё так, будто кто-то могущественный очень предусмотрительно и дальновидно расселяет в космосе ветви земной цивилизации: если этого не делать, неудачная прививка новой идеи может загубить на корню один-единственный её плодоносящий ствол.
      — Здесь, в скоплении АБС-404, ваши агротехнические аналогии дали сбой. Сигдар Тарик и его банда отравят разом всё это опытное поле.
      — Поэтому нам и надо поймать его, пока не поздно...

      Поговорив со Следопытом, Имир Торвен вновь навестил теплушку генерала Лавэ. Генерал был весьма удивлён его появлением, но виду не подал.
      — Где пленник? — спросил Торвен.
      — Здесь же, за перегородкой. Толку с него никакого: как выяснилось, он вообще ничего не знает.
      — Почему? Офицер высокого ранга, и вдруг не допущен к интересным для подполья секретам Империи?
      — Он их флаг-штурман, представляете?!
      — Бедный ребёнок! Но оставим его пока, генерал. Я думаю, что производство боевых машин может вестись вне Кантоны. Представляете, что это для нас означает?
      — Нет, — честно признался Лавэ.
      — Это означает, что технологию их производства могут передать мирайцам и без нашей помощи. И, если я хоть что-то в этом понимаю, всё это игры профессора Сигдара Тарика. Его нужно поймать, пока он не выкинул очередную пакость...
      — Профессора Тарика? Вы думаете, что он связан напрямую с Комитетом Общественного Спасения?
      — Я так не думаю, но на это очень похоже. Существование Кантоны должно быть ему на руку: это усиливает напряжённость и заставляет стороны искать всё новые способы борьбы; поэтому переговоры с Империей он будет вести от лица Кантоны. Но на самом деле он предоставит обеим сторонам технологии и патенты на производство, сосредоточенное на какой-нибудь третьей планете — и, таким образом, пока что полностью контролируемое им. Вы меня понимаете?!
      — Да, чёрт возьми! Я понял! Я понял, разрази меня гром! — Генерал Лавэ вновь заметался по теплушке. — Мы едем брать Тарика немедленно! Готовьтесь, господин Арсен, вы должны быть в самой лучшей форме! Этот ваш Тарик — не мирайский флаг-штурман, от его допроса мы с вами получим самое истинное удовольствие: подумать только, уже сегодня вечером в ваших руках будет подлинный профессор Тарик!
      — Но где вы его возьмёте? — удивился Торвн.
      — Вы же сами сказали: в Комитете Общественного Спасения! Он — член КОС! Как я, осёл, раньше об этом не догадался?!
      — С чего вы решили, что он член Комитета?
      — Профессор Тарик, вы понимаете, Арсен?! Профессор!!! — Генерал Лавэ яростно затряс Имира Торвена за плечи. — Профессор! Всё это время он был членом Комитета, это ему принадлежит дурацкая трусливая идея мирных переговоров с Мираи, и всё это потому, что он и есть профессор Тарик, поняли вы меня или нет, Профессор и есть про-фес-сор! Я ещё думал, почему его зовут Профессором? А это потому, что он и есть профессор, и это Тарик, Сигдар Тарик, его нужно поймать, поймать и остановить войну, немедленно, слышите меня, Арсен?!!
      Торвен открыл было рот, чтобы возразить генералу, но динамичный старикан уже нацепил поверх подтяжек кобуру с двадцатизарядным пистолетом и вылетел из теплушки.
      Землянин вздохнул и последовал за ним.

Свобода. Столица. 258.16.8.


      В плену Хачи Каминоке пришлось несладко. С тех пор, как его засунули в грязный телячий вагон, стоявший на ржавых рельсах позади большого супермаркета, он третьи сутки кряду тщетно думал о побеге. Стерегла его то угловатая женщина с огромной грудью, то заросший бородой мужлан, имевший отвратительную привычку мыться по утрам обыкновенным хозяйственным мылом. В теплушке стоял неистребимый запах чесночной колбасы и крепкого кантонского вина — продуктов, составлявших основной рацион похитителей флаг-штурмана.
      В первый день его пытались допрашивать, и Хатико гордо решил, что будет молчать до конца. Потом суровый красавец в форме кантонской авиации рассмотрел значки эполет на плечах флаг-штурмана и с непредставимой для варвара осведомлённостью сообщил имя и звание Хачи остальным похитителям. С этого момента к нему утратили всякий интерес: кормили колбасой и рогаликами, три раза в день выводили в угол вагона, где был обустроен примитивный деревянный туалет, и не спрашивали более ни о чём.
      Наутро второго дня Хачи Каминоке озверел от такого обращения. Он принялся осыпать варваров оскорблениями, смертельно унизил одного из них метким плевком и даже сочинил несколько изящных четверостиший о радостях почётной смерти. Однако варвары и не думали убивать флаг-штурмана; они просто отодвинулись от него подальше, а в ответ на самое прочувствованное стихотворение о сладости гибели жестокий лысый старик, предводительствовавший инсургентами, коротко заметил мирайскому офицеру:
      — Дурак. Сопляк.
      Флаг-штурману оставалось только покориться судьбе.

      Как выяснилось, впрочем, судьба готовила ему всё новые удары. Оказалось, что по своим каналам подпольщики сумели связаться с мирайскими военными и предложили им жизнь Хачи в обмен на выкуп. Несмотря на протесты Оо Сукаси, штаб Звёздной Гвардии постановил: в выкупе отказать, так как имперский офицер, попавший в плен, по традиции приравнивался к мёртвому и обязан был совершить при первой возможности ритуальное самоубийство, о чём Хатико напомнили через повстанцев в самой изысканной письменной форме. Чтобы не терять чести, Хачи принялся умолять инсургентов дать ему возможность исполнить свой последний долг перед Императором, на что лысый старик вновь заметил ему:
      — Ты идиот, сопля зелёная! С чего это я тебе умереть дам, если ты, собственно, ещё жить не начал?! Вот женишься, детишек наплодите, внуков, поживёшь эдак с моё, состаришься как следует, тогда-то мы с тобой и поговорим насчёт смерти за императора. В старости почему-то особенно жить хочется, — ни к селу и к городу прибавил он.
      Флаг-штурман заплакал от безысходности.
      Вечером он слышал, как допрашивавший его ранее молодцеватый полковник в форме кантонской военной авиации спорил с лысым стариком:
      — Зачем нам тут держать этого парня? Вывести в расход, и дело с концом!
      — Я не убиваю детей только потому, что они мирайцы, — возражал лысый. — Этот пацан спас нашего бойца, подпольщика, повинуясь порыву человеколюбия. Я уверен, что именно через таких людей мы сможем наладить рано или поздно взаимопонимание с Империей!
      — Вы говорите о будущем взаимопонимании, Генерал?! Вы, самый последовательный борец с интервентами?!
      — Конечно. Я борюсь с интервентами за свободу родной планеты, а не воюю с мирайской цивилизацией за ваше, полковник Авьон, право и дальше называть их крашеными макаками! Господин Арсен научил меня многому, и прежде всего — тому, что в час грядущей войны самая выгодная стратегия приводит к поискам мира.
      В нескольких сжатых предложениях старик поведал полковнику то, что рассказал ему Имир Торвен о грядущей космической войне и о планах Сигдара Тарика.
      — Нас сделали жертвами, а мирайцев — куклами, — заключил он свой рассказ. — Если этот профессор Тарик попадётся в конце концов мне в руки, я ему разом отомщу и за нас, и за мирайцев! А такие, как этот пацан, мне помогут. Он, небось, тоже спит и видит, как бы вернуться на родную планету, где ему сделают всё-таки харакири по первому разряду...
      Услышав всё это, Хачи Каминоке серьёзно задумался. В конце концов он успокоил себя выводом, что вся сцена была инспирирована и подстроена для того, чтобы смягчить его твёрдое сердце и склонить храброго имперского воина к сотрудничеству с врагом.
      Так прошёл ещё один тоскливый день, наполненный изящными стихами и ядом бесчестья; под вечер этого дня в теплушку ворвался страшный пленитель флаг-штурмана. Крича о каком-то профессоре, лысый старик поднял свою банду и умчался прочь, оставив Хатико на попечение грудастой женщины с большим автоматом. Флаг-штурман, усвоивший твёрдо все семнадцать признаков низости женщины, решил воспользоваться своими знаниями — и преуспел. Женщина из жалости развязала его, освободила от кляпа и дала в кои-то веки целую кружку чистой, свободной от алкогольных примесей воды. Теперь Хатико оставалось только дождаться, пока в щелях теплушки мигнёт в очередной раз приближающийся свет фар мирайской патрульной машины; криком он привлечёт внимание патруля, а тогда уже свинец и честная сталь почти мгновенно положат конец его невыносимым нравственным страданиям.
      Предаваясь мечтам о гибели, пленник совершенно не обратил внимания на то, как доски в стене его закутка неожиданно отошли в сторону; в проёме показалась всклокоченная голова, частично укутанная сальным клетчатым шарфом. Заметив опасность, Хатико отскочил в сторону, насколько позволяла тонкая цепь, удерживавшая флаг-штурмана на месте. Слабый свет едва позволял разглядеть нежданного гостя; и всё же Хачи, всмотревшись, не смог сдержать тихий возглас удивления:
      — Ты?!
      Перед ним, просунувшись на треть в щель меж досками, стоял его недавний пленник — подросток, отпущенный флаг-штурманом на свободу и оказавшийся впоследствии девушкой. От неожиданности Хачи едва не издал нечленораздельный возглас, содержавший в себе удивление, возмущение и неясный намёк на надежду; предупреждая его, девушка приложила палец к своим губам.
      — Я не знала, что ты здесь, — сказала она шёпотом.
      — Меня взяли в плен.
      — Это я видела: страшный человек на мотоцикле. Я пришла сюда за ним, а нашла тебя. Ты ведь не сдался, раз сидишь в наручниках?
      — Офицеры Империи не сдаются, — ответил флаг-штурман. — Во имя Великой Справедливости я умру, но не выдам ничего из того, о чём меня спрашивают враги.
      — А чего они хотят?!
      — Да ничего, в общем-то... — Хачи несколько замялся. — Знаешь, это неважно. Меня просто держат в плену.
      — Так тебе, интервенту, и надо! Будете знать, как с нашими воевать...
      — Разве достойно пытать пленного врага?
      — А тебя пытали? Какой ужас! Сильно били?!
      — Да нет, только один раз по уху... Но всё равно, лучше бы били. Самая жестокая пытка — это пытка безысходностью. Тебе не понять, ты женщина.
      — Я знаю, какова цена плена. А теперь я знаю и вкус свободы — благодаря тебе, Хатико. Я знаю, что вкус этот горек и что в нём есть ядовитый привкус бесчестья — кажется, так ты мне говорил у вас на корабле? Свои мне больше не верят, чужим не верю я, мой путь будет коротким и кровавым. Так что, Хачи, не могу не посочувствовать тебе!
      Против ожиданий, речь девушки понравилась флаг-штурману; в её стиле чувствовалось мирайское изящное красноречие, которого женщины с их склонностью к нейтрально-информационному стилю общения были обычно от природы лишены. Девушка, перенесшая позор плена, явно испытывала нечто похоже на то, что мучило самого Хатико. Некоторое время он боролся с жесточайшим искушением — попросить женщину о помощи равносильно было отказу от всех почётных прав гражданина Империи. В конце концов искушение победило: флаг-штурман хорошо представлял себе, что ниже, чем сейчас, для него пасть было просто невозможно.
      — Ты поймёшь меня, — сказал он наконец. — Чтобы искупить позор, мне нужна свобода!
      — Я не могу вернуть её тебе.
      — Но ведь я сделал это для тебя! — прошептал Хачи тоном крайнего возмущения. — Сделал, заплатив честью и долгом офицера!
      Девушка покачала головой:
      — Мы в разном положении, Хачи: я сражаюсь с вами за независимость родной планеты, а ты сражаешься с моим народом за разную фигню. Какая может быть свобода для тебя, если ты на стороне поработителей?!
      — Великую Справедливость ты называешь фигнёй? Опомнись, женщина, не хули святое!
      — Ах, святое?! А что было святым для вас, когда вы бомбили наши лаборатории и заводы? Разве вы не знали, что чудеса нашего научного прогресса для нас так же святы, как для вас ваши домашние божнички? Где была ваша справедливость?! А то, что вы сделали с женщинами — где справедливость здесь?!
      — Женщины как раз получили по заслугам, — сумрачно сказал Хачи.
      — Ах, вот как! Интересно, по каким таким заслугам человек низводят до положения бессловесного скота в загоне?!
      — Как, разве ты не знаешь историю Мираи? Ты не знаешь, отчего наши женщины в таком положении, как сейчас?! Как тогда ты можешь судить о Великой Справедливости?!
      — А отчего ваши женщины оказались в таком положении? — с интересом спросила девушка.
      Флаг-штурман хотел ответить, но в этот миг послышались шаги: к закутку шла охранница.
      — Прячься, — сказал Хачи Каминоке, — если только не хочешь, чтобы тебя заметили. Ведь это же твои товарищи!
      — Потом всё объясню, — ответила девушка и нырнула в проём, задвигая за собой доски.
      Когда грудастая женщина вышла, поставив перед Хатико тарелку яичницы с тонкими ломтями сала, в щель меж отодвинутыми досками вновь просунулась девичья головка в перепачканном шарфе. Хачи подцепил на хлеб кусок яичницы и протянул ночной гостье:
      — Голодна?
      — Нет, спасибо. Лучше расскажи, отчего ваши женщины страдают?
      — Когда-то они правили всем нашим миром, — ответил Хачи. — Если они хотели, они посылали мужчин на смерть. Чтобы добиться права любви и продолжения рода, мужчине надо было погубить соперников в специальном ритуальном бою. Так погибло множество учёных, писателей, художников — их место занимали громилы, все достоинства которых связаны были лишь с мышцами и с продолжением рода. Женщины занимали все позиции в жизни общества. Они не допускали войны, но поощряли вендетту; они убивали стариков и детей, если те казались им лишними; они ввели жестокие ритуалы и культы, весь смысл которых заключался в отборе наиболее похотливых и развратных самцов. Но и между собой женщины были не равны: одним из них разрешалось почти всё, другие жили на положении рабынь. Женщины, наиболее выдвинувшиеся в свете, уничтожали или уродовали красоту тех, кому меньше повезло. Такова была их распутная натура.
      — Какой ужас! — сказала девушка.
      — Да, это было страшно. В конце концов, мужчины восстали под руководством первого Императора и принесли в наш мир Великую Справедливость. Мы научились ценить настоящее искусство, настоящую дружбу и настоящую любовь. Наша планета перестала называться Комачи и стала называться Мираи, что означает «Будущее». А самки с их инстинктами... да пропади они все пропадом, если из-за этих инстинктов они не могут быть людьми!
      — А если могут? — тихо спросила гостья. — Где же тогда ваша Великая Справедливость?!
      — Если бы они могли! — воскликнул Хатико. — Думаешь, мне не жалко женщин?!
      — Но у нас женщины вовсе не делают таких ужасов, как у вас, на Мираи!
      — Если бы! — горько повторил Хатико. — Взгляни: распутные жёны ваших политиков командуют им, куда повернуть ваши армии; развратные звёзды и сливки общества, надев на почти голое тело украшения, ищут новых любовников, а цена этих украшений оплачена между тем кровью ваших дикарей. Скандалы вокруг разводов, измен и интрижек занимают в ваших газетах больше места, чем даже новости о достижениях столь любимой вами науки!идеал мужчины, открыто провозглашаемый в вашем обществе — это либо «научный ум», бесполый и, как правило, довольно старый, чей дух очистился якобы от плотских стремлений и теперь всецело предан своей идее-фикс; либо же это всё тот же бессмысленный самец — спортсмен, цирковой силач или бандит, способный привлечь женщину не умом и не воспитанием, не благородством чувств, а исключительно неутомимостью и брутальностью. Это ведь разврат! И вот, как только женщины обретут хоть чуточку более полные права гражданства в вашем обществе, чем мужчины, — а такое случится обязательно, — вы тотчас рухнете всей планетой в то же состояние, из которого благодаря первому Императору кое-как вырвались мы. Во имя Великой Справедливости мы обязаны были не допустить этого!
      — Послушай, Хатико, это наши дела и наша планета. Честное слово, женщины Кантоны разберутся со всем этим делом как-нибудь без вашего участия!
      — Вот то-то и оно, что «как-нибудь». А нам не надо, чтобы как попало! Во имя Императора мы... Впрочем, — поправился флаг-штурман, — я больше не имею прва говорить «мы». Я допустил сразу три великих бесчестья: привёл женщину на военный корабль, попал в плен, а теперь ещё и попросил о помощи женщину и врага. Это лишает меня права считаться гражданином Империи. Теперь я должен только умереть!
      — Так предписано в ваших законах?
      — Нет, законы не требуют смерти, но такова традиция. Имперский гражданин, совершивший отступничество хотя бы однажды, должен проявить волю к смерти и искупить тем свою вину перед Императором. Я же отступил трижды; за второе отступничество у жителя Мираи отнимают гражданство и честь!
      — Значит, умирать ты уже не обязан? — кивнула девушка полуутвердительно.
      — Обязан: я же только что это объяснил!
      — Ты объяснил, что в Империи смертью карается по традиции первое отступничество; ты отступил дважды и остался жив, а сейчас, как я понимаю, отступил и в третий раз. Значит, ты больше не гражданин Империи, и если ты умрёшь, то твоя смерть будет уже не выплатой долга, а просто смертью случайного бродяги. Где твоя логика, Хатико?! Я всегда слышала, что мужчины сильны своей логикой, а ты поддаёшься минутному настроению!
      — Но зачем мне жизнь с клеймом изменника и предателя!
      — Так сними его с себя! Заслуги перед родиной могут быть самыми разными; возможно, если ты совершишь три подвига ради будущего Мираи и ради вашей этой справедливости, позор с тебя будет снят.
      — Как я могу это сделать, один, в окружении сонма врагов?!
      — Я не враг тебе, Хатико, что бы ты об этом ни думал. Я скажу тебе, что можно сделать во имя Мираи и вашего Императора. И я могу освободить тебя. Но ты должен поклясться мне, что в этой войне ты больше не будешь воевать против Кантоны и что ты не покончишь с собой при первой возможности, если я дам тебе свободу.
      — Клянусь честью, — прошептал флаг-штурман.
      — Так не выйдет, — ответила девушка, — ты клянёшься честью, а вот чести-то при этом у тебя как раз и нет! Ломаный грош цена твоей клятве! Поклянись-ка лучше твоими покойными предками, это будет понадёжнее...
      Хачи посмотрел на девушку с ужасом во взоре:
      — Как я могу?!
      — Можешь. Через эту клятву лежит путь к твоей свободе, а став свободным, ты можешь вновь обрести и честь!
      — Если это какая-нибудь женская уловка... — начал Хачи Каминоке.
      — По-твоему, я сейчас говорю как женщина? — оскорбилась его собеседница. — Я — воин, как и ты! Я посмотрела, как это делается у вас, и должна признать, что вы выше нас во всех отношениях чести; я хотела бы оказаться достойной ученицей мирайцев. Ведь ваши женщины погрязли в полном бесчестье, судя по тому, что ты рассказываешь о них! Зачем же я стану толкать свой мир к такой же судьбе и пускаться на разные женские хитрости?!
      — Тогда поклянись и ты, поклянись тем, что тебе дороже всего, что не замыслила с моей помощью совершить коварство!
      — Ты не поймёшь, что сейчас для меня дороже всего в этой жизни. Или поймёшь, но неправильно.
      — Хорошо, тогда поклянись свободой вашей планеты! Предав меня, ты предашь Мираи и будущее! (Флаг-штурман, произнося это, порадовался эстетике невольного каламбура.)
      — Век свободы не видать, если вру! — согласилась девушка.
      — Тогда и я клянусь памятью своих предков, своим священным мечом, что не замыслю зла против народа Кантоны и не буду участвовать в этой войне!
      — И что не покончишь с собой, поклянись тоже, — напомнила Хачи его собеседница.
      — Хорошо, клянусь! Но даю обет: вернуть честь себе и своему роду! Пусть мне не бывать офицером, но я хочу остаться благородным потомком благородного рода. А теперь скажи, что я могу сделать ради своей планеты, и горе тебе, женщина, если ты соврала!
      — Хорошо, — согласилась девушка. — Я встречалась с одним из высших руководителей нашего подполья. Он говорит, что подпольщики готовы просить о мире, и что передать вам эту странную ходячую машину было решением подполья. Он говорит, что Кантона устала от войны, но хочет сохранить автономность, а не становиться частью Империи.
      — Я знаю всё это, — согласился флаг-штурман.
      — У нас, — сказала ночная гостья, — есть горячие головы, которые не понимают необходимости мира. Генерал Лавэ, у которого ты в плену — один из таких террористов. И я была такой же, пока мне не объяснили, что ресурсы нашей планеты исчерпаны полностью. Да и у вас негусто в казне, поэтому ваш командир Оо Сукаси и готов сесть за стол переговоров с повстанцами. Нельзя вести войну там, где можно обойтись дипломатией. Это преступление.
      — Так этот противный лысый старик — Лавэ! — удивился Хачи Каминоке. — Вот странно! А я думал, он умный. А он мне про детишек толковал.
      — Про каких детишек?!
      — Про моих. Ну, что у мня будут детишки, понимаешь? И это — повстанческий генерал!
      — Не такой уж он дурак, как кажется... Но это неважно. Важно другое: его на эти афёры толкает сейчас не руководство подполья, а тот ужасный мужчина, который тебя похитил. Он подпольщик и социалист. Так вот, у меня особое задание Комитета Общественного Спасения. КОС — это наше руководство, если что... Словом, мне приказано было убрать этого Арсена!
      — Как это — «убрать»?!
      — Физически. Увещевания тут не помогут, в таких обстоятельствах действенны только самые чрезвычайные меры. Этого журналиста придётся убить! Но я узнала ещё кое-что, очень важное. Он, этот журналист — не кантонец и не житель Мираи, он — инопланетянин с очень далёкой планеты, — сообщила девушка замирающим шёпотом. — И они, жители этой планеты, как раз и есть те, кто толкает наши миры воевать друг с другом!
      — Зачем это им?!
      — Чтобы захватить наши ослабленные миры, наверное. Эти инопланетяне могут быть очень коварными.
      — По-моему, ты выдумываешь...
      — Я же поклялась! — обиделась девушка. — И потом, эту информацию мне выдал один из самых-самых главных руководителей Сопротивления. Уж он-то врать не станет, поверь мне! Он сказал, что с этого Арсена надо стащить маску, и тогда всё выяснится само собой! Представляешь, каково будет, если мы разоблачим этих инопланетян вместе и покажем, что наши народы на самом деле хорошие и могут договориться, а ужасы войны нам навязывают пришельцы извне?!
      — Если это правда, я готов отдать свою правую руку, чтобы увидеть это, — горячо сказал флаг-штурман.
      — Я думаю, что это правда, — вздохнула девушка. — Ну так что, обещаешь помочь мне?!
      — Думаю, я могу тебе доверять, — согласился Хачи Каминоке. — К тому же, больше мне доверять просто некому. Единственное: раз уж мы решились совместно совершить такой поступок, я должен знать имя. Настоящее имя.
      — Лоло, — с готовностью ответила девушка. — Я — Лоло.
      — Нет, прости. Я имел в виду имя того человека, которого мы собираемся... Ну, словом, того, кто меня похитил. Иначе я не могу участвовать в этом... Вне зависимости от причин, побудивших меня сделать это, я стану подлым убийцей, если не назову имя и преступление того, кому несу возмездие во имя Великой Справедливости. Так что, если ты знаешь его подлинное имя, помоги мне сохранить остатки чести — скажи, как зовут того, кто станет нашей жертвой?
      — Его зовут Торвен. Имир Торвен.
Tags: "Зеркало Правды", "Пресс-папье", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments