(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Categories:

Пресс-папье. Десятая серия.

Захват. Кантона. 258.16.10.


      В тот миг, когда голова Имира Торвена стучала по ступенькам штабного вагончика, тело Хачи Каминоке внезапно вновь обрело способность к движению. Граната, крутясь волчком, шипела у самых его ног, преграждая путь к двери; противоположный выход — доски в стене вагона — был предусмотрительно прикрыт самим Хатико, чтобы не вызывать снаружи лишних подозрений. Укрыться от неминуемого взрыва было негде. Единственный предмет, способный выдержать взрыв гранаты — большая чугунная ванна, прислоненная к стене вагончика, — был явно слишком мал для двоих. Однако же странная сила, освободившая мышцы флаг-штурмана от паралича, властно толкала его именно к ванне. Ещё мгновение Хачи колебался, что именно ему сделать — укрыться от взрыва самому или попробовать втолкнуть туда девушку; но вдруг в его голове раздался ясный, чёткий, бесцветный голос:
      «Используй ванну, Хачи!»
      — Как?! — яростно выкрикнул флаг-штурман вслух, по-мирайски.
      «Урони её на гранату и сядь сверху. У тебя всё получится, я знаю!»
      Не колеблясь более, Хатико оттолкнул в сторону по-прежнему неподвижную девушку и с силой толкнул от стены старую ванну. Чугунная конструкция обрушилась на крутящийся хрустальный эллипсоид гранаты. «Выдержит или нет?» — равнодушно подумал флаг-штурман, усаживаясь сверху. Под ванной сверкнуло, раздался громкий треск, и мирайца вознесло к самому потолку теплушки. Ягодицы пронзила короткая, знакомая боль, взрывной шок сотряс всё тело, и Хачи Каминоке потерял сознание.
      В себя он пришёл почти мгновенно. Девушка, освободившая его из плена, теперь поливала его лоб холодной водой.
      — Я умираю? — спросил Хатико.
      — Ты даже не ранен. У тебя только огромный синяк сам знаешь где. Ваши гранаты маленькие и совсем не сильные, если только не бояться осколков, — улыбнулась ему Лоло. — А ты молодец, здорово придумал с ванной!
      — Эта идея сама пришла ко мне в голову, — честно сказал ошарашенный флаг-штурман, пытаясь подняться. Болело страшно, но он знал, что боль в этом месте он сможет превозмочь: вахты доводилось стоять и в худшем состоянии. — Я точно не ранен?
      — Совершенно никакой крови. Все осколки от вашей петарды остались под тобой, — Лоло похлопала его по руке. — Ну что ж, теперь мы свободны и можем наконец-то уйти отсюда, пока не проснулась стража или не вернулся сам генерал Лавэ!
      — А твой отец?!
      — Я так и не поняла ничего во всей этой истории. Не хотелось бы начинать всё сначала.
      — Твой родной отец?!
      — Не начинай заново, я же сказала... Где он был, пока я росла? Что он делал в это время? И что я теперь должна делать? Мой отец — инопланетянин, возможно, враг Кантоны...
      — «Возможно, враг»! — передразнил её флаг-штурман. — А вдруг не враг?! А если враг — тот, другой, который увёз его?! И потом, — Хатико понизил голос, — мне показалось, что это журналист избавил меня от ступора перед тем, как взорвалась граната. Если так, то я обязан ему жизнью. Теперь я должен его освободить и вернуть долг, а ты... ты делай как хочешь!
      Он хотел сказать ещё что-то, но снаружи раздался гром и треск; послышались возбуждённые голоса, и в теплушку влетел полковник Авьон в сопровождении храброго капрала Шар де Комба.
      — Всё, — сказала Лоло, — вляпались. Беги, Хатико, а я попробую тут объясниться...
      — Я не брошу тебя одну!
      — Я подпольщица, а ты — военнопленный! Беги немедленно, кому сказала! Иди, лови своего журналиста!
Хатико бросился к доскам, прикрывавшим проём в стене, и во мгновение ока был таков.
      «Беги налево, к боковой калитке!» — услышал он в своём сознании неотчётливый голос, вне всякого сомнения принадлежавший похищенному землянину.
      «Почему ты меня спасаешь?» — воскликнул он мысленно, пока длинные ноги быстро несли его в указанный нежданным советчиком проход.
      «Ты спасёшь меня. Больше некому это сделать! Человек, похитивший меня, хочет превратить твой мир в орудие своей личной мести. Он развязывает межзвёздную войну!»
      Позади Хачи грохнул мощный выстрел: Шар де Комба пустил в ход штурмовую пушку. Теперь, когда имперские патрули были перебиты или убрались с планеты, повстанцы могли действовать совершенно открыто. Снаряд калибра двадцать пять миллиметров выбил кусок бетона из стены, за которую свернул Хачи.
      «Налево и к машине! — скомандовал голос. — Водить умеешь?»
      «Умею немного.»
      «Поезжай на машине на улицу, а потом — ищи на ней ярко-красное здаие со стеклянными колоннами. Это археологический музей. Меня держат там, в подвале. Поторопись! Я не смогу говорить с тобой постоянно!»
      «Но меня преследуют...»
      «Это хорошо: мой враг — враг твоих преследователей. Когда они нагонят тебя здесь, всё объяснится. Главное, не дай поймать себя раньше!»
      Голос в голове исчез.
      Флаг-штурман поспешно завёл мотор старенькой машины, стоявшей у выхода со служебной территории супермаркета. Позади заорали, заругались. Машина, стрельнув вонючим облаком выхлопа, задребезжала и покатилась под уклон — на дорогу. Хатико трясущимися руками выжал ручное сцепление, переключил передачу; в моторе свистело и стреляло. Автомобильчик ускорился и вылетел на главную дорогу, чуть не попав под колёса огромного военного грузовика. Из переулка показалась орава разъярённых преследователей; Шар де Комба вновь поднял свою пушку, но стрелять на главной улице не решился.
      «У тебя есть время. Поезжай!»
      Объезжая наспех построенные баррикады и выбоины на мостовой, автомобильчик покатился по длинному, слегка изогнутому проспекту. За дальним поворотом Хачи заметил то самое здание, о котором говорил ему голос. Он вздохнул с некоторым облегчением — и тотчас же в зеркалах заднего вида отобразился быстро приближающийся армейский грузовик, наполненный яростными мстителями. Лысый старик, высунувшийся из кабины грузовика по пояс, что-то орал, показывая руками на Хачи Каминоке.
      Не помня себя, флаг-штурман притормозил на углу здания и бросился вон из машины. За ним, вопя и потрясая оружием, посыпалась из грузовика толпа подпольщиков. Хатико рванул на себя тугую дверь подвала — дверь была заперта; тогда обеими ногами он выбил маленькое стеклянное окно и просочился в подвал, точно выдра. Из его преследователей никто не обладал должной комплекцией, чтобы повторить этот путь. Пока повстанцы возились у входной двери, Хачи Каминоке уже мчался длинными прыжками сквозь темноту музейного запасника. Что-то с длинным металлическим грохотом обрушилось позади; флаг-штурман не обратил на это никакого внимания.
      «Где вы?!» — позвал Хачи своего странного собеседника.
      Ответ был ужасен. Землянин был здесь — и, одновременно с этим, он был нигде; чудовищные мерзкие твари окружали его, страшная музыка зазвучала в голове Хачи Каминоке. Странны и страстные призывы к несуществованию заполонили его мозг. Под звуки нелепой, отвратительной для человеческого существа музыки вокруг блестящего столба извивались обнажённые женские тела, возбуждая неясную похоть; ритмичный гул барабанов едва ли скрывал звучное бесстыдство, вытворяемое флейтистками и бас-гитаристами за сверкающей стеной пюпитров. Полк волынщиков в медвежьих шапках бесконечной лентой тянулся сквозь сознание Хатико; заунывное сопение их ужасных инструментов навевало мысли о пропастях, находящихся за гранью рассудка.
      «Что это?! — гаснущим сознанием вскричал Хатико. — Что происходит?!»
      «Пытки разума, сынок. Самые страшные пытки. Не теряй времени, пока он занят мной. Чем ты меня ударил?»
      Хачи Каминоке подумал о том оружии, которое столь эффективно нокаутировало землянина; это было императорское колье — подарок Оо Сукаси — которое флаг-штурман использовал наподобие кистеня.
      «Отлично! Примени его снова на человеке, который меня похитил. Тогда и поговорим!»
      Не раздумывая более, флаг-штурман ворвался в тускло освещённую комнату, где в окружении непонятных приборов сидели два человека: землянин и тот, кто похитил его. Похититель хохотал, глядя в нечто, напоминающее бинокль на станине.
      — Так, так, — говорил он по-кантонски, радостно потирая руки. — А теперь ещё вот так...
      Колье удобно легло в руку флаг-штурмана.
      — Во имя Императора! — прошептал он.
      Свистнула цепочка, тяжело ударило в висок каменное украшение; человек, сидевший за приборами, повалился набок в своём кресле. Не глядя, Хачи нашарил рубильники и обесточил страшную технику, заполнявшую комнату.
      Позади громко закричали, послышалась отборная брань, и в помещение ворвались повстанцы, размахивая оружием. Лысый старик протиснулся вперёд и протяжно присвистнул:
      — Вот так дела! Никогда бы не подумал, что наш Писатель оказался замешан в таких историях... Что могло заставить его пойти на такое? Наркотики? Долги?
      — Вы недооцениваете Писателя, — сказал Имир Торвен, приходя в себя в своём кресле. — Господа, позвольте представить вам профессора Сигдара Тарика!
      Повинуясь мысленному приказу землянина, Хачи Каминоке сделал шаг к обмякшему телу Писателя и, пошарив у него на шее, сорвал маску. Лицо записного пьяницы, отчаявшегося в жизни, повисло в руке флаг-штурмана ненужной тряпочкой; взорам открылся волевой облик жёсткого, пожилого мужчины с незнакомым кантонцам продолговатым разрезом слегка припухших глаз.
      Мужчина, сидевший в кресле, слабо пошевелился.
      — Итак, эффенди Тарик, — сказал Имир Торвен, — вы подошли к финишу своей блестящей карьеры...
      Профессор Тарик с усилием поднял голову и посмотрел на Торвена отчаянным взглядом, вцепившись побелевшими от напряжения руками в подлокотники своего кресла. Господин Мусташ, сопровождавший подпольщиков, сделал шаг к нему, чтобы удержать на месте. Внезапно в подвал хлынул яркий солнечный свет: в потолке над головами собравшихся в комнате людей раскрылись одно за другим перекрытия музея, точно лепестки ирисовой диафрагмы.
      — До свидания, Торвен, — прошептал слабым голосом Сигдар Тарик.
      Из-под его кресла ударило пламя, заставив отскочить стоявших подле людей. С коротким хлопком пиротехническая катапульта, смонтированная под креслом, вынесла профессора сквозь разверзшиеся своды вертикально вверх — на волю. Выхлоп раскидал и повалил с ног людей; в подвале запахло горелым.
      — Это вы его упустили! — сжав заорал на Торвена генерал Лавэ. — Вы!
      — Далеко он не уйдёт, выходы с планеты под контролем, — флегматично заметил землянин. — Надеюсь, конечно, что вы приняли меры, чтобы обезопасить ракету на Монте-Латрино?
      — Монте-Латрино! Чёрт возьми!!! Об этом я не подумал!
      — Я же вас предупреждал! — воскликнул Торвен.
      — Но мне нужны были все мои люди, чтобы поймать профессора!
      — Тогда развяжите мне, в конце концов, руки и ноги — и в погоню за профессором Тариком! В этот раз он не должен уйти от нас... Полковник Авьон, свяжитесь со всеми аэродромами: пусть поднимут в воздух истребители. Капитан Торпилье — нам нужно установить морскую блокаду острова Монте-Латрино! Не давайте Тарику ускользнуть, он увозит с собой технологию, по сравнению с которой армия человекоподобных машин — просто игрушечные солдатики. Действуйте же!

Сделка. Эскадра. 258.16.10.


      Флаг-штандартмейстер Оо Сукаси был полон самых мрачных мыслей. Трагичская потеря флаг-штурмана стала серьёзным ударом для офицерского коллектива флагманского корабля, да и на других судах офицеры поглядывали друг на друга с плохо скрываемой грустью. В память о Хатико флаг-штандартмейстер сложил девять скорбных трёхстиший, оплакивавших жизнь и честь юноши с кудрями цета морской волны в ясный летний полдень; апельсины в офицерской столовой подавались на листе мяты в знак траура. К завтраку подан был тунец без левого грудного плавника, с «несчастливым алмазом» вместо сердца. Каюта флаг-штурмана стала мемориальной, и каждый, кто хотел, мог провести в ней час-другой наедине с любезными сердцу многих личными вещами Хачи Каминоке. Многие плакали даже на вахтах.
      Трёхтысячные потери мирайского экспедиционного корпуса производили в сердцах куда меньшее смятение. Самые жестокие и решительные стратеги уже обсуждали планы ответных ударов. Было очевидно, что даже все корабли мирайского космического флота не смогут подавить восстание по всей территории огромной планеты; поэтому решено было бить в самые уязвимые точки — с лица земли должна была быть сметена Эколь.
      Не успели корабли ещё набрать требуемую скорость, как флаг-штандартмейстера вызвал на связь сам Император.
      — Мой скорбный друг, — сказал он, — не медлите больше. Вам не нужно возвращаться за войсковым контингентом. Поверните свои машины назад и нанесите этим повстанцам бомбовый удар! Во имя Великой Справедливости я хочу, чтобы они как можно скорее распознали силу нашего гнева!
      Повинуясь приказу, эскадра Звёздной Гвардии легла на обратный курс. Комендоры и бомбометатели погрузились в сложные расчёты. По замыслу стратегов, эскадра должна была раньше намеченного срока появиться в небесах Кантоны, неся ужас слабым сердцам, а затем одномоментно нанести страшный и сокрушительный удар по святая святых непокорной планеты. Планшетисты готовили кальки, на которых в перекрестьях коллиматорных сеток вползали здания и парки Эколь, лаборатории и склады Академии, музеи и театры кантонской столицы...
      Поглощённый мыслями о грядущей битве, флаг-штандартмейстер Оо Сукаси поначалу просто проигнорировал сообщение о том, что с Кантоны эскадру кто-то вызывает на связь.
      — У них был шанс, и они его не использовали... Ныне грядет время возмездия!
      — Флаг-штандартмейстер, речь идёт о передаче нам могучего оружия!
      — Я устал слушать их сказки.
      — Они говорят, что высылают нам опытный образец.
      — Соедините, — устало разрешил Оо Сукаси.
      В радиорубке цвета фисташковых орехов, размолотых вместе с ядрышками, приятно пахло пряным имбирём. Фиолетовые с полосой ручки верньеров успокоительно светились в полутьме. Оо Сукаси опустился в глубокое кресло перед раструбом микрофона.
      — Господин флаг-штандартмейстер, — послышался голос из громкоговорителя. — Я — один из членов Комитета Общественного Спасения, ваши люди должны знать меня как Писателя. Мы по-прежнему полны решимости подавить неорганизованный социалистический бунт и оказать помощь имперской власти в интеграции культур обоих наших планет. Однако повстанцы мешают нам предоставить в ваше распоряжение прототип боевой человекоподобной машины. Все наши усилия в этом направлении были эффективно заблокированы преступной группой генерала Лавэ. Поэтому я, не торгуясь более, готов сообщить вам координаты самого завода.
      — Вот как? И где он находится?!
      — На Хаха, большой луне Мираи. В кратере Ле Тру, который вы, мирайцы, называете Ана, или же Кецугеки.
      — Что?! Что ваш завод там делает?!
      — Это экспериментальный проект нашего военного ведомства...
      — Зачем так близко от Мираи?
      — Чтобы впоследствии завоевать вашу планету. Кроме того, впоследствии можно было бы использовать мирайцев как дешёвую рабочую силу на этом заводе...
      — Вы коварные и подлые варвары, — сказал Оо Сукаси. — Но я вам верю. Пока что верю. Мы отправим туда этеронеф с Мираи. Если мы найдём там завод в целости и сохранности, то мы пощадим ваш мир!
      — А вот этого, — сказал неожиданно Писатель, — как раз и не стоило бы делать! Покажите нашей восставшей черни, на что вы способны! Атакуйте столицу или любые другие объекты, продемонстрируйте всю мощь имперского оружия. Пропади он пропадом, этот мир!
      — Вы так не любите свой мир?!
      — Он не мой! — выкрикнул Писатель. — Я его ненавижу! Ненавижу так, как умеют ненавидеть лишь те, кто потерял в жизни всё: цель, учителя, родину! Гори оно всё огнём!
      — Ну, знаете, — сказал флаг-штандартмейстер, — я не собираюсь использовать вверенную мне эскадру для того, чтобы помогать вам сводить ваши пьяные интеллигентские счёты с вашими врагами! Оккупация планеты, подавление восстания — на это мы пойдём, но вот совершать ради вас хладнокровное убийство...
      — Поймите же! Если вы их не напугаете, история выйдет из-под контроля! Следом за нашими могут восстать и ваши рабочие! Тогда — конец войне, конец Империи! Вы же умный человек, политик, вы должны понимать: сделайте же хоть что-нибудь...
      — Как умный человек и политик, — Оо усмехнулся, — я хорошо понимаю, что бомбардировки могут напугать вашу научную элиту, но не рабочих. Пока что мы ненавидим и презираем друг друга как две идейных силы; но вот стоит нам пуститься на массовое убийство — и каждый из нас, мирайцев, превратится в глазах кантонских рабочих в их заклятого врага. Разве это справедливо?! Мы пришли, чтобы освободить этих людей из тисков проституции, алкоголя и сифилиса, а не для того, чтобы они видели в нас своих жестоких и бесполезных угнетателей! Эта роль больше подходит вам, кантонским политикам и скоробогачам...
      — Чёрт бы вас побрал с вашим идеализмом! Политика всегда и везде, во всех мирах, была инструментом утверждения личной власти! Если вы не заботитесь о том, чтобы мирайская личная власть была крепка...
      — Быть может, у вас, варваров, это и так, — мягко прервал его Оо Сукаси, — но не стоит навязывать и нам эту вашу преступную доктрину. Мы — цивилизованный народ. Личная власть не принадлежит у нас даже Императору, он всего лишь воплощает идею Великой Справедливости. Мы не убийцы и не насильники, как вы; мы лезем в чужие дела лишь для того, чтобы защитить объединяющую нас идею!
      — Какой ужас! — вырвалось у Писателя.
      — Не ужас, а необходимость. Вы же не хотите, чтобы другие цивилизации прозябали вечно в грязи, разврате и депрессии? Знамёна Империи несут спасение! Ну что ж, если вы не считаете нужным удержать нас от бомбёжек, скажите тогда ваши новые условия, на которых вы передаёте нам завод.
      — Вы поможете подавить мятеж. Это все наши условия!
      — Хорошо, — сказал Оо Сукаси. — Но эта акция будет обставлена как борьба вашего законного правительства с повстанцами, борьба, не начатая, но всего лишь поддержанная нами.
      — Ничего лучшего я не мог и пожелать!
      — Тогда мы выйдем на низкую орбиту над населённым поясом Кантоны и приготовимся к десанту и бомбардировке. Тем временем наши корабли быстро обследуют кратер Кецугеки. И горе вам, если там ничто не будет найдено...
      — Вам так просто не найти завод, — сказал Писатель. — Вам потребуется наша помощь.
      — Что вы предлагаете?
      — Мы отправим с Кантоны этеронеф, а точнее — небольшую космическую ракету. Вы можете перехватить и досмотреть её; она не содержит взрывчатого заряда или чего-нибудь ещё, что могло бы повредить заводу или вам. Затем, повинуясь своей системе звёздной навигации, ракета направится в кратер Кецугеки, и автоматика откроет вам доступ к заводу. Вас устраивает такой план?
      — В нём много неясного для меня, но рискнуть можно. Но мы обязательно должны досмотреть ракету на предмет подлых штучек! Она будет с пассажиром?
      — Нет, он полетит в автоматическом режиме. Я бы отправился на ней, но меня ловят мятежники, прошу вас понять мою ситуацию, флаг-штандартмейстер...
      — Хорошо, — согласился Оо Сукаси. — Я хочу, чтобы курс пересечения вашей ракеты с эскадрой пролегал на низкой орбите в районе столицы. Если это провокация, мы немедленно приступим к реализации нашего собственного плана. И уж тогда — а я шутить не люблю! — никому из вашего Комитета уж точно не сносить головы!

Ликвидация. Кантона. 258.16.11.


      На рассвете в телескопах обсерваторий замелькали бледные призраки возвращающихся кораблей Звёздной Гвардии. Небо застыло в тревоге. На улицах городов планеты завыли сирены; люди прятались в убежища, наспех проверяя противогазы и защитное снаряжение. Артиллеристы-зенитчики молча прочёсывали небо квадрат за квадратом, готовясь дать очередной бой возможному десанту мирайцев.
      Торвена новости вновь застали в штабной теплушке. Генерал Лавэ был так возбуждён предстоящей поимкой Тарика, что почти забыл о Лоло, с видом великомученицы дожидавшейся наказания за свои эскапады. Вновь пленённый Хачи Каминоке сидел против неё, прикованный к спасшей им обоим жизнь чугунной ванне, и утешал девушку как мог.
      Имир Торвен решил действовать самостоятельно; он уехал в ночь на своём стареньком мотороллере с прицепом и вернулся обратно, привезя с собой Мервэ Шотез. Трогательная встреча матери и дочери закончилась бурной сценой, после которой Лоло окончательно признала в землянине собственного отца.
      — Теперь, — сказал Торвен, — вы, генерал, должны освободить их обоих: одна из них — моя дочь, другой — мой спаситель. Стоит ли проявлять мелкую злопамятность?
      — Важен порядок! — ответил Лавэ. — Девушка то выполняла чьи попало приказы, то освобождала пленников, то демаскировала положение штаба, то травила хлоралгидратом нашу охрану. И вы предлагаете простить ей все эти фокусы только на том основании, что она — ваша дочь?! Ну нет, господин Арсен, это у вас не получится!
      — Простить я не предлагаю, — со смехом ответил Торвен, — но в этом случае я предпочёл бы для наказания применить отцовскую власть, а не обрушивать на неё гнев революционного подполья!
      — Делайте как знаете! — раздражённо буркнул Генерал. — Меня сейчас интересует только Сигдар Тарик!
      — Почему вы так зациклились на нём?
      — До войны я был генералом! Думаете, я слеп или глух, или в кантонском главном штабе сидели придурки?! Мы прекрасно понимали, что какие-то силы вмешиваются в наше общественное развитие, мы даже подкармливали этот нелепый заговор учёных, который угрожал всей стабильности нашей системы, чтобы только те создали противовес для этой неведомой силы, лезущей в жизнь Кантоны! Ваше объяснение просто расставило всё по своим местам! Эти типчики, которые лезут в наши дела, буквально превратили в ад всю нашу жизнь! Поимка профессора Тарика покажет общественному мнению истинную суть вещей, покажет, что мы, военные, были правы, предупреждая политиков и общество о том, что нами пытаются манипулировать!
      — А моя поимка вас не устраивает в этом качестве?!
      — Дорогой мой Арсен! Вас сложно подозревать в злом умысле против кантонского народа: всё злое, что вы могли совершить для нас в нашем мире, вы уже сделали, издавая при этом много бодрых и радостных воплей! Я думаю, наших социалистов не смутит, что один из их вождей оказался инопланетянином! Они же за интернационал!
      — И это правильно! — согласился Торвен.
      Он вошёл в комнатушку, где содержались оба арестанта, и отомкнул наручники на запястьях Лоло.
      — Девушке нужна твёрдая мужская рука, — сказал он, толкнув Лоло в объятия ожидавшей у входа Мервэ Шотез. — По годам моей родной планеты, ей скоро девятнадцать, а это возраст зрелости. А она как была, так и осталась маленькой испорченной девочкой. Моей вины в этом нет: ещё несколько дней назад я не знал о её существовании, а зная, всё равно не смог бы помочь. Но сейчас, как её отец, я хочу позаботиться о её будущем. Она должна найти мужчину, которого она полюбит. Пусть он введёт её в рамки человеческого существования, пусть сделает её взрослой и ответственной женщиной! Жаль, что я не могу остаться с ней и опекать её, пока это не случится...
      — Разрешите? — спросил неожиданно бывший флаг-штурман. — Быть может, пока она не найдёт такого человека, о котором вы повествуете, я мог бы быть рядом с ней, став ей надёжной защитой и другом?
      Имир Торвен повернул к нему косматую величественную голову:
      — Разве ты не должен покончить с собой, как только тебя освободят окончательно? Какая разница тебе, что будет с этой девушкой, будет она жива и счастлива или же сгинет? Ты больше думаешь о своей чести и о своей Великой Справедливости. Какое тебе дело до случайно встреченной женщины с другой планеты?!
      Хатико вспыхнул:
      — Что ты знаешь о Великой Справедливости, варвар?! Как я могу заботиться о себе, пусть поруганном и обесчещенном, если в моей заботе нуждается мой боевой товарищ?! Мы были вместе, когда ловили тебя, мы вместе шли в плен к твоим подпольщикам, и ты хочешь, чтобы я забыл об этом?! Нет, никогда идея Великой Справедливости не воссияет над твоей головой, если ты не поймёшь, что я должен превозмочь свой позор, отринуть боль, чтобы сделать для неё всё то, что я могу... слушай же моё трёхстишие на эту тему!
      — Думай что хочешь, — сказал Торвен и поспешно выскочил наружу, где, задыхаясь от нестерпимого хохота, повалился в объятия Мервэ Шотез.
      — Неужели ему можно доверить нашу девочку? — тихо спросил певица, пока землянин переводил дыхание.
      — Нельзя! Как, впрочем, и ей — его! Они два придурка, — Торвен помотал головой, из глаз его от напряжения текли слёзы. — Но ведь у них есть ещё и вы, несравненная моя Мервэ! Вы позаботитесь об их благе, я знаю...
      — И ты, Имир... Никто не смог бы сделать больше для них обоих, чем ты, мой единственный...
      Историк хотел что-то ответить, но в этот миг из вагончика раздалась забористая брань. На крыльцо, потрясая кулачками, выскочил генерал Лавэ.
      — Упустили! — заорал он. — Опять упустили!
      — Кого? Кого упустили, флаг-штурмана?!
      — К чёрту вашего штурмана! Улетел Сигдар Тарик! Он улетел в ракете, слышите меня — в ра-ке-те!!! Да, да, в той самой ракете! Наши истребители не успевают, они слишком далеко, а ракета поднимается очень быстро, и...
      — Куда она летит?!
      — Навстречу мирайской эскадре, тысяча чертей! Мирайцы возвращаются, они заходят на низкую орбиту! Видимо, будут бомбить! И Тарик улетает к ним, слышите — к ним!
      — Боги просветлённые! У него же бомба! — воскликнул Торвен по-синизски. — Только бы он не вздумал передать её мирайцам! — добавил землянин уже на кантонском наречии. — Вот что, генерал, немедленно свяжите меня со Следопытом! У него есть контакты, котоыре мне сейчас могут понадобиться...
      Через Следопыта Торвен вышел на узел космической связи и вызвал с Синиз директора Бюро Космической Стабильности эффенди Гиркана. Гиркан отреагировал оперативно:
      — Перехватить ракету? Простите, коллега, ничем не могу помочь... Действуйте своими силами!
      — Тарик уйдёт! — простонал в трубку Имир Торвен.
      — Ах, вот как? Тогда другое дело. Попробую выручить чем смогу. И всё же...
      Не дослушав, Имир Торвен бросил трубку.
      Мирайская эскадра приближалась.
      Далеко над посветлевшим морем чертил чистую голубизну небес белый инверсионный след ракеты, взлетевшей с острова Монте-Латрино.

      — Они возвратились, Профессор, — доложил Лажу. — Всё пропало! Мирайская эскадра идёт бомбить столицу.
      — Где Писатель?
      — Не отвечает.
      — А Инженер?
      — Он возглавил новое руководство восстания, ему больше нельзя верить. Я сознательно отказался от связи с ним!
      — Вы правы, Лажу! Но сейчас у нас мало возможностей для выбора: нужно ведь как-то унести обратно эту чёртову бомбу! Вы ведь установили её в ратуше?!
      — Это сделали повстанцы. И не в ратуше, а в Старой Башне, прямо под зенитной батареей. Так взрыв принесёт больше разрушений!
      — Проклятье! — вскричал Профессор. — Мирайцы наверняка взорвут Старую Башню при нападении! Бомба сломается или испортится, а потом, рано или поздно, до неё докопаются либо мирайцы, либо наши головорезы! И тогда нам обоим точно крышка! Не такие уж все вокруг дураки, как хотелось бы, чтобы не догадаться о назначении этого предмета!
      — Если только не взорвать бомбу прямо сейчас, — напомнил Лажу.
      — Как?! Как вы предлагаете это сделать: бомба в столице, мы здесь, в Эколь, а бомба — там, в столице, и её часовой механизм взорвёт её не раньше, чем через полтора суток! Или вы нарушили мои инструкции, Лажу?!
      — Не нарушил, всё так и есть. Но не забывайте, что я был ассистентом доктора Вага. У бомбы — не один механизм подрыва. Её можно взорвать дистанционно.
      — Радиосигнал?
      — Да, причём самый примитивный по устройству приёмника — неизвлекаемый когерер из железных опилок. Мы можем уничтожить столицу в любой момент одним поворотом рубильника!
      — Отличная новость, Лажу! С тем только дополнением, что не все учёные и их семьи успели эвакуироваться из столицы...
      — Их гибель послужит общему делу, — Лажу понизил голос, — а вот наша с вами гибель отсрочит победу. Решайтесь, Профессор! Сегодня мы разгромим восстание и заодно сделаем мирайцам такую демонстрацию нашей лояльности, от которой невозможно отмахнуться просто так...
      Профессор подумал с минуту.
      — Хорошо, вы правы, — сказал он. — Но народ должен считать, что это оружие изначально было в руках мирайцев. Я не хочу увенчать себя при жизни лаврами поджигателя величайшего из городов; пусть впоследствии история рассудит нас. Итак, как только мирайцы снизят скорость и выйдут на орбиту, направляясь к столице, вы, Лажу, нажмёте этот ваш рубильник и начнёте тем самым в истории Кантоны новую эру — атомную...

      — Ракета, пущенная с планеты, приближается, — доложил флаг-артиллерист, оторвав взгляд от приборов курсового контроля.
      — Наша скорость уже достаточно низка, чтобы перехватить её?
      — Да, мы едва ли нагоняем кантонский этеронеф. Две минуты до стыковки с ракетой.
      — Группе захвата приготовиться к досмотру ракеты, — скомандовал начальник разведки эскадры, одетый по случаю траура в чуть более синий, чем обычная утренняя форма, мундир с лимонными шнурами в петлицах.
      Из недр флагманского корабля с лязгом и мелодичным гулом выдвинулся аккуратный бледно-розовый, в горошек, отсек стыковочного шлюза.
      Две секунды спустя далеко внизу, в недрах подвалов Эколь, господин Лажу повернул большой медный рубильник, и могучая эскадра имперской Звёздной Гвардии, тучей нависшая над Кантоной, прекратила своё существование.
Tags: "Зеркало Правды", "Пресс-папье", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments