(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

«Дай!» как основа национального самосознания.

Дореволюционная Россия, Русь-матушка, представлялась мне всегда в виде крестьянки, крепкой и свежей, но оборванной, вечно в неприглядном виде, вынужденной жить в самых скверных условиях и долевать в одиночестве нелёгкую свою долюшку: я и лошадь, я и бык… Изменить эти условия означало восстановить историческую справедливость, вернуть матери её имущество, нажитое непосильным трудом и разграбленное в итоге сворой негодяев.

Иное дело — Россия современная. Это тупая необразованная шалава, лежащая под папиком, криминальное прошлое и настоящее которого не вызывает у неё ни малейших сомнений. Основной её лозунг — «Дай!». Дай хлеба. Дай зрелищ. Дай денег. Дай свободы. Дай почувствовать себя самой обаятельной и привлекательной. Дай, дай, дай… Вся так называемая «внутренняя политика» сводится к разным существительным, сопровождающим это слово.

Не соответствуя никаким стандартам и не желая им соответствовать (ибо от применения стандартов всегда неизбежно страдает «сложный внутренний мир»), стареющая мещанка вместо требуемого всякий раз получает от папика в зуб. Это её тоже удовлетворяет; на некоторое время она затихает, лёжа на диване и размышляя мечтательно о сильной руке папика и о том, что такова, в сущности, женская доля — подчиняться сильнейшему. Потом, подчитав дешёвой «интеллектуальной литературы» и внимательно изучив каталоги разной модной хрени, снова идёт к папику с требованиями «дать». И цикл повторяется.

Бунт в таких условиях всегда похож на кухонный скандал; старая метёлка неплохо знает, что крутой папик давно обанкротился и гуляет с дружками в Куршавеле на её собственную тощую сберкнижку, но к окончательной проверке и осознанию этого её должны подтолкнуть чрезвычайные обстоятельства. В этих условиях жадное «Дай!» обретает окраску справедливого протеста; после битья посуды и рож старая стерва либо получает пару подачек, либо уходит к новому папику.

Весь этот мерзкий мещанский быт кажется полным бесперспективным тупиком, вроде поэзии Саши Чёрного. Не худшие сыны отечества отворачиваются один за другим от стареющей муклы с претензиями на «интеллектуальность», «духовность» и зашибись какую красоту; они уходят жить в другие дома, где нет возвышенного отношения к матери и разговоров об облагораживающей роли страдания, но зато меньше тараканов и не так разит перегаром с кухни. Оставшиеся убеждают себя и друг друга в том, что мать есть мать и что бросать её, как минимум, просто неприлично. Её даже пытаются лечить. Но из всех видов лечения пороков и болезней — а в их числе алкоголизм, лень, тяжёлая апато-абулия, неопрятность, лживость, религиозная мания и бред мессианства, — мамаша признаёт только косметические операции. Убрали прыщ-другой из министерских кресел, припудрили мозги, смыли кровь и дерьмо с выступающих частей лица — и вот наша красотка, бодрая и резвая, снова скачет по кухне и кричит папику: «Дай! Дай!».

Нам странно смотреть на всё это; мы — дети другого времени. У нас был отец, Советский Союз. Как положено мужчине, он честно прошёл все войны и трудности своей эпохи; придя домой и отставив в угол солдатские сапоги, он жил со многими осиротевшими женщинами, скрепляя их союз в единую семью. Он не позволял деревенским дурочкам становиться юродивыми и выдавать себя за святых, а мещанкам из предместий — задавать тон и уровень в интеллектуальной жизни. Он был обезображен шрамами, он легко мог запутаться в житейских делах, он много пил (хотя так и не спился) — но он растил своих детей, как умел. Он ошибался. Он жил неправильно. И он давно умер; его убили и ограбили в Беловежской пуще. Остались лишь его вещи и инструменты, которые потихоньку распродаёт старая милфа. Скоро она начнёт сдавать его квартиру внаём; ведь папику надо на что-то ездить в Куршавель, а ей самой — жрать хотя бы макароны, чтобы иметь возможность, не вставая с дивана, размышлять о собственной духовности и о предначертанном для неё великом пути.

Вот ведь гадство-то!

P.S. Если бы я умел ненавидеть, я бы просто сел и уехал, ибо моя ненависть уж точно не породит и не вскормит ничего путного. Но сердце моё (в фигуральном смысле) полно сострадания — и к ней, и к осиротевшим детям её…

P.P.S. Папики здесь, по большому счёту, не виноваты. Они всего лишь накипь, порождение определённой системы отношений.
Tags: редакторская колонка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments