(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

Categories:

Рассказ эмигранта.

Отчасти в силу профессии, отчасти из любопытства к природе различных патологий, я регулярно читаю воспоминания «колбасных эмигрантов» из СССР. Все эти воспоминания донельзя похожи друг на друга, все пишутся по одному шаблону, и я, чтобы не терять практики, решил им воспользоваться. Итак, представляю вашему вниманию исповедь уехавшего на Запад сотрудника Чабрецкого завода химконцентратов имени Назарова, старшего инженера-технолога Мамлюка П.Д.

Начало пути

В 1970 году я окончил университет и в звании лейтенанта был направлен по распределению на секретный военный объект в Чабрец. К тому времени СССР вёл ядерную, химическую и бактериологическую войну в 143 странах мира, но мы, вчерашние студенты, знали об этом только из передач Би-Би-Си.

Перед назначением КГБ проверил меня на политическую благонадёжность. Особое подозрение у особистов вызывала моя бабушка, почему-то одновременно значившаяся в документах, как бабушка моей родной сестры Оксаны.

— Разберитесь со своей бабушкой и приступайте к работе, — бросил мне полковник КГБ, проверявший мои документы.

К счастью, инцидент счастливо разрешился, и мне не пришлось ехать в Москву за новым комплектом документов.

Чабрец

Чабрец — обычный советский городок, два ряда бетонных казарм вдоль раскисшей дороги. Здесь выращивались боевые штаммы гусиной кожи, которые потом распылялись на Даманском полуострове и в Венгрии. Меня встретил мой начальник, генерал Херлович.

— Будете мыть пробирки, — сказал он мне.

Нет, не о такой судьбе я мечтал, когда заканчивал университет! Мыть пробирки — это не по мне. Но в стране тотальной несвободы выбирать не приходится. Меня определили в цех №7 и дали койку на нарах в общежитии.

Помидоры в чабрецкие магазины завозили два раза в год.

Жизнь лагерная

Мы выращивали боевые рецептуры гусиной кожи, несмотря на то, что СССР неоднократно заявлял, что не разрабатывает и не применяет это ужасное оружие. Гусиная кожа испытывалась на заключённых, строивших новые корпуса опытно-промышленного производства. Медики и сотрудники КГБ дотошно фиксировали, как распространяются эпидемии.

В соседнем с нами цеху №2 выращивались штаммы злокачественного насморка крабов, способного полностью парализовать экономику любой приморской страны, такой, как Япония. Впрочем, это оружие применялось и против союзников — например, против Вьетнама, чтобы заставить правительство Хо Ши Мина закупать побольше советской картошки. В сентябре 1974 года я женился на Лене из цеха №2. Через год мне присвоили звание старшего лейтенанта, и нам, как молодой семье, дали сдвоенные нары на окраине города.

Я привёз из Москвы, куда меня отправили в командировку, двести граммов колбасы, два помидора и настоящий свежий огурец. Весь офицерский состав завода собрался у нас, чтобы отметить новоселье. Ещё несколько дней спустя у Лены родился наш первенец, Могендавид.

Генерал Херлович не давал мне никакого повышения по службе.

— Молод ещё, кроме как пробирки мыть! — так он мотивировал это своё нежелание.

Но в 1976 году я защитил кандидатскую диссертацию, и Херловичу пришлось уступить. Отныне я занимался ответственным делом — включал и выключал автомат автоклавирования, где выращивались очередные порции гусиной кожи.

Казанский кризис

В октябре 1978 года произошла катастрофа. Мне среди ночи позвонил сотрудник ОТК, которого звали Боря.

— Беда, — сказал он. — Миша Булак-Болохвитинов покрылся гусиной кожей и уехал в Казань, не спросясь.

Я примчался на завод, где уже все знали подробности трагедии. Булак-Болохвитинов был старым, опытным сотрудником. В тот роковой день он, в соответствии с инструкцией, работал в камере «А», сношая гусей. Гусей у нас положено было сношать в трёх толстых презервативах, покрытых сверху слоем пасты ГОИ. Но Миша пренебрёг инструкцией, полагаясь на опыт. Вместо негодных советских презервативов он натянул более подходившие ему по размеру и форме монтёрские перчатки, а сверху намазал их обыкновенным солидолом.

К вечеру он заметил на себе первые зловещие пупырышки. Он знал, что это значит. Но вместо того, чтобы лечь в боксы завода, он купил билет на самолёт и вылетел в Казань, к родственникам.

На совещании было многолюдно. Звонил товарищ Земянинцев из Москвы и спрашивал, как мы намерены брать заразу под контроль.

— Выхода нет, — сурово ответил Херлович, — термоядерная бомба!

— Подождите! — вмешался я. — Вирулентность гусиной кожи могла существенно ослабнуть. К тому же, Казань стоит на Волге, а в этой местности многие традиционно трахали гусей. У них может быть естественный иммунитет!

Совещание встало на мою точку зрения. Меня включили в спецгруппу, направленную в Казань для осмотра.

Город выглядел вымершим. На улицах сотнями лежали люди, покрытые синими мурашками; у многих подмышками торчали остистые пёрышки и пух — верный признак летального исхода. Никто из этих страдальцев не пережил бы Рождества.

Врачи были бессильны, тем более что по радио и телевидению всем службам и гражданам был передан секретный приказ КГБ — ПОМОЩИ НЕ ОКАЗЫВАТЬ! Правительство рассчитывало изучить на собственном населении последствия широкомасштабного применения ужасного оружия.

— Выхода нет, придётся бомбить! — решил прилетевший с нами товарищ Земянинцев.

Внезапно меня вызвали в комнату для ВЧ в Казанском горкоме. Звонил из Москвы Брежнев.

— Сисьси-масиськи! — сказал он.

Я изложил ему свой план. Через час план был одобрен на Политбюро. Вместо термоядерной бомбардировки Казань впервые за сто лет вымыли с хлоркой. Эпидемия гусиной кожи была прекращена.

Генерал Херлович получил за это орден.

Дела служебные и личные

Мы часто ездили с коллегами на рыбалку на моей машине (у меня, помимо «Волги» для семейных поездок, была ещё «Нива», на которой я от души катался по пригородам Чабреца). Однажды мы приехали на берег Задвинки, достали помидорки, водку и стали рыбачить. Вдруг часа через полтора мой друг Лёша, генерал авиации, подошёл к воде — и с воплями убежал обратно. Мы тоже осторожно приблизились к берегу и увидели огромного дохлого сома. Истории о вирусе рыбьего доха, разрабатывавшемся в цеху №6, обрели внезапно в наших глазах зловещее подтверждение… Сам не помню, как мы в тот раз оказались дома.

Правды нам в те времена никто не говорил. Единственной отдушиной, окном в большой мир, были для нас передачи Би-Би-Си и «Голоса Америки». Слушать их было смертельно опасно для жизни. Мой приёмник, настроенный на «вражеские голоса», стоял у нас в самой дальней комнате, за лестницей в гараж. Я попросил знакомых радиотехников сделать так, чтобы приёмник выглядел грудой полуразобранного хлама.

Ещё труднее было достать хорошую музыку. Пластинка Боба Дилана или Джимми Хендрикса даже в Москве стоила сто-сто пятьдесят рублей, а к нам они добирались втрое дороже. Я в те времена увлекался рок-музыкой и собрал около полусотни «дисков», но с рождением младшей дочери, Бефезды, это увлечение стало для меня слишком дорогостоящим. Более того, платили так мало, что для отправки жены и дочки в полугодовой отдых на юг мне пришлось продать свой любимый мотоцикл.

Я пошёл к Херловичу и попросил прибавки. В тот же день меня перевели в руководители копательного цеха. Так назывался отдел, на самом деле распространявший наши боевые рецептуры среди заключённых. Моя карьера пошла в гору. Я, к тому времени капитан биологических наук, нашёл среди заключённых много таких, которые становились ненадолго моими друзьями. Они научили меня варить чифирь и амфетамины — навык, сильно пригодившийся мне в начале девяностых.

Перестройка грянула неожиданно. По всей стране расцвела гласность, а наш завод закрыли, как не соответствующий духу времени. На церемонию ликвидации приехал и мой будущий друг, американец Моррис из Лэнгли.

— О-кей, вау-вау! — сказал он с неподдельным удивлением, осмотрев моё скромное жилище и коллекцию пластинок со знаменитыми хитами американских рок-музыкантов.

За чаем я рассказал ему всё, что знал о нашем заводе, и угостил его оставшимся с Нового Года в холодильнике свежим помидором. Впервые в жизни я увидел, как взрослый мужчина плачет. Я уложил его переночевать у себя в мансарде, а наутро отвёз на рыбалку, где познакомил его с ребятами с соседнего режимного завода, занимавшегося сборкой атомных бомб под открытым небом.

До сих пор, встречая меня в Сан-Франциско, Моррис не устаёт повторять:

— Как ты пережил всё это время?!

Что я могу ответить, оглядываясь назад? Сам не знаю!

Страшное было время! Ни зимой, ни летом помидоров не достать…

Послесловие

Кстати, генерал Херлович оказался, как и следовало ожидать, предателем. В 1992 году он бежал в Австрию, где продался какому-то европейскому концерну. Теперь он утверждает, что в Чабреце не было никаких военных производств, а был завод по выпуску сыворотки от ящура. И сам он, мол, никакой не генерал, а просто главный инженер-технолог. Но это ложь! В СССР не было предприятий гражданского назначения! Эта страна занималась только одним — штамповала оружие! «Крепи оборону!» — был каждодневный наш лозунг. И я благодарен судьбе за возможность рассказать наконец-то правду о том, как Империя Зла готовилась к войне со свободным миром, ежедневно оттачивая самое ужасное оружие, созданное человечеством, на своих гражданах и их помидорах.
Tags: оффтопик, политинформация, штыком! рожком! прикладом!
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments