Когда у истока новой страны стояли мы в давний час, Полны удивительных сил, добра и хмельных идеек, Он тоже явился к нам, и жил с тех пор среди нас; Мечтою его был доступный всем хлеб по двадцать копеек. Страна задыхалась в тисках бытовой нужды, Став вотчиной всяческих гадов, бандитов и прохиндеек, Но к звёздам готовы были вернуться наши вожди — А он говорил, что в первую голову — хлеб по двадцать копеек. Потом сгустились грозные тучи, и молний шквал Смёл старое, как всегда случалось, под стон истерик, И к новым великим свершениям призванный Вождь нас призвал — А этот всё по-прежнему нёс про дешёвый хлеб по двадцать копеек. Мы шли сквозь течение времени, падая вдруг От пуль, от собственной слабости, так и не видя берег… Всё чище и всё теснее был наш пылающий яростью круг — Не место в нём тем, кто видит лишь хлеб по двадцать копеек! Но цель достижима любая! Все бури ушли, отгремев, И раны срослись, и быт изо всех щелей потянулся, клеек, И было голодно, холодно, пусто. Тогда он наладил сев, И он добился того, чтобы хлеб был у всех — по двадцать копеек. Мы к звёздам рвались, и мы научились жить ради звёзд, Захлопнув себе и другим все возможности жизни меж нор и лазеек. Нас сделала злоба сильней и хитрей, был Вождь наш очень непрост, И мы наказали того, кто дал людям хлеб по двадцать копеек. Он был обвинён — неважно, правдиво иль нет, В измене, в предательстве, в хрипе тоненьких шеек. У стенки, в подвале, он дал нам за всё последний ответ — Довольно болтать пред лицом Вождя про хлеб по двадцать копеек! И мы, окрылённые, к жизни прежней вернулись вновь: Пусть голод, разруха, болезни, дома — шалаши из реек, Но нас проведёт путями Вождя наша страсть и наша любовь! Долой этот пакостный хлеб, дешёвку по двадцать копеек! Увы, мы — не вечны! Ушёл в могилу наш Вождь, И нас молодые, злые нагло теснят с трибун и скамеек… Теперь у меня лишь пенсия, боли в костях и дождь… Пойду-ка я в бакалею, куплю себе хлеба по двадцать копеек!