?

Log in

No account? Create an account
КОЛОКОЛА ГРОМКОГО БОЯ
("КГБ")
«Тропы Тьмы». 
15th-May-2018 12:34 pm
редакторская колонка

11. Штурм


      К вечеру всё было готово. Бронетранспортёр с обученными стрельбе рабочими и дозорными, заправленный и снаряженный, выдвинулся на позицию у ворот; в окопах сидели стрелки, включая пулемётчиков с малокалиберными ручными пулемётами и спокойного, ответственного парня с допотопной «базукой», в задачу которого входило разнести бандитский грузовик с гранатомётной установкой, буде тот приблизится. Сто пятьдесят бутылок со взрывчатым аммоналом и двадцать с зажигательной смесью розданы были по дозорным постам. На верхнем этаже административного блока, где ещё прошлой ночью оборудовали засидку для снайпера, теперь и в самом деле разместилась снайперская огневая точка. Опытные стрелки получили автоматы или нарезные охотничьи карабины, неопытные, но полные энтузиазма юные дозорные вооружены были не менее страшным оружием ближнего боя — дробовиками двенадцатого и шестнадцатого калибра с пулями Полева, а то и с картечью. Многие подростки, невзирая на опасность, горели жаждой боя; ими руководило не только задетое обещаниями и речами будущих рабовладельцев чувство справедливости, но и гнев, разгоревшийся от жажды отомстить за зверское убийство двух дозорных. Пересчитав запас патронов, Керн организовал для подростков импровизированный тир, и к вечеру коммунальный посёлок гремел дружными залпами выстрелов, так что в первом блоке снова всерьёз забеспокоились — не начались ли давно обещанные массовые расстрелы? После десятка выстрелов Керн погнал бойцов чистить оружие и отдыхать. Женщины и мужчины поделовитее, объединившиеся без лишних напоминаний вокруг гордого своими новыми обязанностями Бенедиктова, накормили скромным ужином всех без разбора — и бойцов, и тружеников. Везде, кроме первого блока, царило странно приподнятое настроение, какое часто бывает у людей перед первым в их жизни большим боем и какое мало кому посчастливилось до сих пор испытать.
      Но боя не было — бандиты скрылись. Должно быть, их полевые командиры чётко представляли себе, на что способны автоматические винтовки и крупнокалиберный пулемёт в стрелковом бою. Случилось то, чего опасался Керн — ахтыровцы (или «люди Левицкого», если верить худшим опасениям Лантанова) готовы были перейти от подготовки прямой атаки и разгрома коммуны к тактике измора, к регулярным, но болезненным москитным укусам, способным погрузить непривычных к опасностям обитателей поселения в панику. А дальше — простая тактика: ждать, когда тот или иной житель коммуны даст дёру — и ловить его уже готовеньким, без документов и без связи, делай с таким потом что хочешь…
      —Выкурить бы их! — сказал Керн старшине дозорных, возвратившись в свою комнату.
      —Да как их выкуришь! — сплюнул Мухтаров. — Тут армия нужна. Разбегутся, суки, по подворьям: не жечь же крестьянское хозяйство в отместку за то, что по округе ихний вооружённый отброс шляется?!
      —Отчего бы и не пожечь? — вступил в разговор Юрий Лантанов. — Можно и пожечь, и заложничков взять, если сами по-человечески себя вести не умеют. Церемониться с ними, что ли, а, товарищ хозяин коммуны?!
      На это Керн молча указал Лантанову в промежуток, зиявший между койкой и полом. Лантанов намёк понял и тему далее развивать не стал. Военинструктор расстелил на столе карту, достал циркуль, карандаш, курвиметр, офицерскую линейку — и погрузился в сложные расчёты, сопровождающие от века всякую серьёзную военную науку.
      За окном заметно потемнело — наступал вечер, канун новой ночи, полной опасностей. Приехавшие назад сотрудники коммуны шумно устраивались на ночлег в нижних этажах административного корпуса, требовали чего-то от жителей и прикомандированных, пытались разогнать по бытовым поручениям бурно сопротивлявшихся этому молодых дозорных, только что перечистивших после стрельбы всё своё новенькое оружие. Где-то хрипло кричала, надрываясь, точно на митинге, плоская со всех сторон «товарищ Жанна»: «Долой оружие из детских рук! Дети не должны убивать!».
      —Лантанов, — не отрываясь от карты, брезгливо сказал Керн. — Иди, приставь эту дуру к какому-нибудь полезному делу. Надоела.
      —А если она меня побьёт? — удивился Юрий.
      —А ты её тогда арестуешь, и в карцер. У вас тут без меня какие порядки были? Кто их устанавливал? Вот пусть сами и соблюдают! В общем, меньше слов, больше дела… бегом!
      И в самом деле, по прошествии некоторого времени крики «товарища Жанны» разом утихли. В сумеречной тишине, лишённой человеческих голосов, стало вдруг отчётливо слышно, как исполняет вокруг лампочек свою нехитрую арию первая весенняя мошкара.
      —Хорошо-то как, — сказал Алибек. — Вот бы всегда так было!
      Керн кивнул, не отрываясь от карты.
      —Жалко, — добавил Мухтаров, — что всё это однажды наверняка кончится. И начнётся всё опять, как раньше было.
      Военинструктор поднял глаза на своего помощника:
      —Это ты про что говоришь?
      —Ну, про мир, — ответил Мухтаров. — Будет снова мирное время, и опять гады отовсюду поползут. Опять людишки испаскудятся, опять начнут к себе в норы жратву таскать, считать себя за всех самыми умными… Пузо отъедят! И расстанемся мы с тобой, товарищ Керн, на веки вечные, потому что поедешь ты к себе в город и там превратишься в такую же паскуду!
      —С чего это я в паскуду превращусь? — обиделся руководитель коммуны.
      —Да с того, что я тебе говорил уже. Парень ты наш, простой, как три рубля, а щи строишь сложные, будто ты там что-то знаешь или видишь такое, до чего нам, работягам, и дела нет. Как заговоришь про свою ересь эту, так хоть из дому беги. Честь, блин, и право! Два дня над этим думаю, и понимаю всё ясней — ахинею это ты какую-то выдумал, чтобы сам перед собой выпендриться: гляди, дескать, какой я умненький-то, а! Не надо жизнь усложнять, правда, она в простоте только… Вот как сейчас у нас тут.
      Керн резко — скрипнули половицы — оттолкнулся от стола:
      —И где ты у нас тут такую правду видишь, чтобы ради неё жить стоило?!
      —Да вот же она! — Мухтаров ткнул за окно. — Война! Вот она, правда-то настоящая…
      —И как ты её понимаешь, правду эту?
      —А вот так, — Алибек вытянул ладонь к военинструктору, принимаясь загибать пальцы. — Первое: войне неважно, жив ты или нет — важно только, кто побеждает. Второе: никому нет дела, кроме тебя и командира, поел ты или не поел, где ты боеприпас взял, как и чем ты врага убил — есть задача, и ты её должен исполнить, хоть пальцем зарежься для этого; вот тебе и смысл твоей жизни. Третье: копить, тратить, о себе заботиться — ничего не надо, потому что сегодня-завтра убьют тебя, и тут уж неважно, каким тебя убили, хоть ты грязный, хоть голодный, хоть холодный; смертушка для всех одна, и любым тебя примет. Отсюда и четвёртое: на войне, на передовой, во всяком случае, не разжиреешь — брюхо бегать мешает и пули просит, а богатство и барахло разное суть то же брюхо, только что внешнее, а не внутри. Значит, получается, что из всех событий жизненных война лучше всего даёт равенство и общее дело. А здесь у нас и пятый вывод: товарищество! Вот мы с тобой в одном окопе сидим, и я тебя насквозь вижу, что ты такой же, как я, парень; а услышь я тебя в городе, с твоими честью и правом, так — тьфу! — даже и не остановился бы! Прошёл бы сторонкой, да побыстрее: мало ли какой ещё барчук нам, работягам, свою ерунду толкает, лишь бы самому за лопату не браться! А здесь, на войне, я тебя уважать начинаю, за твою преданную полезность нашему общественному делу…
      —Да уж, кивнул Керн. — Спасибо, уважил. А пока вот что, простой человек Мухтаров: как ты думаешь, не собрать ли нам боевой отряд и не двинуть ли на окрестные сёла — в поисках ахтыровцев?
      —С ума сошёл, командир? — Алибек в ужасе взглянул на военинструктора, искалеченная рука которого зависла над картой, над небрежно брошенным поперёк лесов и полей курвиметром. — Мы отсюда, а бандюки-то сюда! Как узнают, так сразу и сунутся, всей силой своею! И чем, и кому тогда коммуну оборонять?!
      Керн уставился немигающими, хищными глазами на Алибека.
      —Ты уверен, что они все сюда сунутся?!
      —Точно! С колонной нашей они связываться не станут, там пулемёты, машины. А у нас здесь, в коммуне, база — и припасы, и хозяйство, и женщины, и всё, что им нужно. Пока мы по сёлам ходим, они тут угнездятся со всей своей бандой, и пиши пропало.
      —Может, не со всей? Может, они разделятся?
      —А зачем им разделяться? Тут, кроме коммуны, ни оборонять, ни грабить нечего, вот ещё железнодорожный узел разве. Да там уже тоже два сарая осталось, и ходит мало что по железке в наши-то дни: тока нет. Думаю, в общем, что такой план, как ты предлагаешь — им просто подарок: все придут сюда кровушку сосать! И конец тогда нашей коммуне.
      —Отлично, — сквозь зубы сказал Керн. — Просто отлично!
      Алибек Мухтаров внимательно посмотрел на руководителя:
      —Ты что задумал, командир?! Сдать нас решил?!
      —А ты таким, как эти Ахтыров с Левицким, сдашься? — спросил Керн.
      Мухтаров отрицательно покачал головой:
      —Нелюдь они. Звери. С такими не договоришься…
      —То-то и оно, — кивнул военинструктор. — Уж если ты, простой человек, их боишься, то мне и подавно приходится. А ты тут про меня такие гнусности выдумываешь.
      —Обиделся? — удивился Алибек. — А ты не обижайся, нехорошо это.
      —Давай-ка лучше спать, — предложил Керн.

      А наутро, едва занялась заря, начальник коммуны собрал в штабной комнате совещание, куда, помимо Алибека, приглашены были рабочие из города, Лантанов, ребята-дозорные и обалдевший от такой чести Бенедиктов. Совещание было секретное, о чём Керн и предупреждал каждого, кто входил в комнату, предлагая удалиться всякому, кто не сочтёт возможным долго держать язык за зубами.
      —Итак, товарищи, — начал Керн, когда все приглашённые собрались, — я за ночь принял следующее оперативное решение: мы отсылаем тяжело вооружённую колонну в окрестные сёла на прочёсывание, чтобы выкурить оттуда бандитов. Попросим помощи у колонистов, они тоже кровно заинтересованы в подобной операции. Думаю, нам не откажут!
      Мухтаров заскрипел зубами, но военинструктор остановил его порыв движением руки:
      —Я ещё не закончил. Мнение, которое разделяют все опрошенные мной специалисты, однозначно гласит: в случае начала такой операции ахтыровцы бросят на неприкрытую коммуну все или, во всяком случае, наиболее сконцентрированные свои силы, чтобы захватить наших людей и ресурсы. В этом и заключается суть плана. Оголив коммуну, мы предлагаем врагу напасть на неё и, таким образом, находим основные силы противника сосредоточенными в одном определённом месте, что делает возможным организовать отпор.
      —Оставив женщин и детей в заложниках? — перебила юная дозорная, сама ещё по сути ребёнок, старавшийся изо всех сил заставить всех забыть об этом факте.
      —Нет. Я намерен эвакуировать детей и большую часть женщин, кроме добровольцев, на несколько дней, пока идёт операция — женщин под видом военнообязанных, детей в грузовиках и на подводах, — вместе с группой, выступающей на охоту. Попросим соседей позаботиться о них, авось колонисты за пару дней не перемрут там от жадности, а наградой им станет освобождение района от банды. Если не получится договориться с соседями, сделаем оперативную базу в ближайшем селе, фактически оккупировав его. Люди Левицкого с нами не особенно церемонились, почему мы-то с ними цацкаться должны?! Но я надеюсь, что колонисты проявят человеческую солидарность в этом случае…
      —Ага, — удовлетворённо произнёс другой дозорный. — А здесь, значит, оставить замаскированные боевые силы!
      —Совершенно верно, — кивнул Керн. — Много оставить не получится, основные сокровища — броневик, пулемёты — это у нас наперечёт. Поэтому по сигналу о начале штурма грузовик с пулемётчиками и ударной группой должен стремглав ринуться сюда, чтобы ударить налётчикам в тыл. Имейте в виду, что ахтыровцы не дураки и могут заминировать или просто перекопать дорогу между ударной группой и коммуной, поэтому придётся заранее двигаться в объезд. А здесь — да, здесь останется небольшая группа, и надо будет вооружить большую часть оставшегося населения — всех, кто способен держать оружие. Возможно, даже актив этот чёртов привлечь!
      —Нас, нас оставьте, — заволновались дозорные.
      —Это никак невозможно. Вы местные жители, ахтыровцы знают вас чуть ли не в лицо, как и их подпевалы-куркули. Так что поедете вперёд, на лошадях, с трубами и со всем, что положено в таких случаях. Будете оповещать население об операции, требовать соблюдения гражданской законности, женщин и детей охранять будете, держать связь — понятно?! Ну, и в ударную группу выделите своих. Вот так вот!
      Молодёжь просияла, почуяв дело.
      —А кого оставим в обороне? — подал голос Бенедиктов.
      —Тех, кого в колонну посылать не надо. Помощников наших из числа коммунаров, добровольцев, способных стрелять. Актив этот гостиорский подключим, чтоб ему пусто было. Больше некого!
      —Нельзя активу оружие давать, — вдруг сказал глухо Лантанов. — Это как психу бомбу. Накуролесят сверх меры!
      Бенедиктов злобно взглянул на поборника радикальных мер:
      —А ты, значит, из актива уже выписался?!
      Юрий полыхнул в ответ:
      —Товарищ Бенедиктов, не забывайтесь! Я провозвестник светлого будущего, а не вредитель и не трус! Если мне надо умереть за это будущее, я умру не задумываясь! А эти люди спасали свою шкуру, на наших глазах спасали, да ещё имеют наглость учить нас, как жить! Я против того, чтобы им выдавать оружие, товарищ Керн!
      —Вот что, ангел мой, — сказал Керн проникновенно, — я тоже против того, чтобы им позволять тут шевелиться, но если я прикажу стрелять, то они должны стрелять.
      —Нельзя! — поддержал внезапно Лантанова один из парней-дозорных. — Вас же они первого и пристрелят, товарищ Керн!
      И Керн сдался:
      —Ну, нельзя так нельзя. Пусть тогда создают здесь массовку, изображают трудящееся население коммуны. Хоть на что-то они годны, а, Лантанов?!
      —Это можно, — важно согласился Юрий.
      —А вы, товарищ Керн, с кем будете? — спросил один из городских рабочих. — Здесь останетесь, или пойдёте прочёсывать деревни?
      —Здесь останусь, конечно, — ответил Керн, — здесь потруднее будет. Ну, и с должности руководителя коммуны меня никто не снимал. Также, как знатока местных условий, оставляю здесь в помощь товарища Ниша… Мухтарова, прошу прощения. А командующим атакующей колонной я назначаю товарища Родченко, — он указал на одного из городских рабочих. — Возражений, самоотводов нет? Нет. Отлично, начинаем подготовку. И помните: наш оперативный план — секретный, все за пределами этой комнаты должны только знать, что мы готовим штурм ахтыровцев всей своей силой. За работу!
      С шумом, со стуком стульев люди стали расходиться из актового зала.
      К Керну подошёл Бенедиктов:
      —Это что же получается, — спросил он, — вы меня на секретное совещание пригласили?
      —Ну да, — кивнул Керн, — а что? Неужто в вас секреты не держатся? А в организации обороны зданий коммуны мне нужна будет вся ваша помощь. Вы же истопник, значит, знаете наперечёт все здешние подвалы, колодцы и коммуникации.
      —Значит, вы мне доверяете, — полуутвердительным тоном спросил Бенедиктов.
      —Доверяю, — кивнул Керн, — разумеется. Вы же не бегаете и не орёте впустую, а занимаетесь важным и полезным делом, с чего бы мне вам не доверять? План подземных помещений и коммуникаций поселения у вас есть где-нибудь?
      —Будет план, — пообещал Бенедиктов и убежал куда-то с трясущимися руками.
Военинструктор тяжело вздохнул, глядя ему вслед, и в сопровождении нескольких дозорных направился в радиокомнату — связываться с соседями-колонистами.

      Закипело во дворе, замутилось, заиграло пылью и медью — импровизированное войско Керна готовилось двинуть в бой. При виде бронетранспортёра что-то давнее, неизбывное шевельнулось в груди многих обитателей коммуны, и к военинструктору потёк жиденький ручей добровольцев, прослышавших о будущей охоте на бандитов и куркулей. Кое-кто из этих добровольцев помнил ещё строевые команды и приёмы обращения с оружием; теперь городские рабочие пытались превратить их в подобие воинского подразделения. Над нестройными рядами гремела идиотская песня, дружно избранная новобранцами в качестве марша: «Над Землёй везде будут петь… столица, водка, советский медведь наш!». Люди помозговитее заправляли бронетранспортёр, готовили его к походу, помогали механику с наладкой и проверкой узлов грузовика.
      Тем временем военинструктор распоряжался в коммуне. Укрепления были уже готовы и смотрелись, пожалуй, довольно внушительно. Керн оставил в обороне стрелка с базукой, двух стрелков с лёгкими ручными пулемётами. Остальные обороняющиеся вооружены были автоматами, дробовиками, а кое-кто и пистолетами различных марок, на которые Керн не возлагал в бою особенной надежды. Самым опытным бойцам военинструктор раздал шесть самодельных ручных гранат, одну допотопную противотанковую, два взрывпакета с отрезками бикфордова шнура. В резерве оставалась мелкокалиберная снайперская винтовка охотничьей модели, которую, несмотря на прекрасную оптику и точный бой, и Керн, и Мухтаров оценили как «пукалку» за её патрон двадцать второго калибра.
      —На кабаргу пойдёт, — сказал Керн, — а на ахтыровца уже не очень. Да и опытные снайперы у нас в основном в первом блоке сидят, я таким не то что винтовку, шило не доверю в нынешних обстоятельствах.
      Винтовку он попробовал сплавить уходящей группе, но и там от неё отказались.
      —К ней всего девятнадцать патронов, а потом она превратится в ценный ресурс, от которого толку ноль. Прикладом, и то лупить нельзя, прицел попортишь! Таскать её ещё…
      И Керн, плюнув, оставил винтовку в оперативном резерве.
      К полудню всё было готово. Колонна с переодетыми наспех под солдат женщинами, прикрывая разместившихся на подводе и в грузовике маленьких детей, выступила в поход, имея дирекцией село Замятное, находившееся от коммуны в шести километрах; по дороге детей и часть небоеспособных женщин должны были в лесочке забрать союзники-колонисты, увести к себе под прикрытием ночи на два-три дня. Вечером колонна должна была дислоцироваться в селе, начать проверки, пользуясь мандатом рабочего комитета, а поутру — выступать дальше, уводя внимание врага от коммуны. Военинструктор проверил ещё раз, что все участники операции чётко понимают суть своей оперативной работы, получил от механика заверения, что грузовик пройдёт ещё не одну сотню километров — и, благословясь, махнул рукой. Взвился на антенне грузовика красный флажок, заревел натужно бронетранспортёр — колонна двинулась без лишней помпы, в пыли и грязи весеннего тёплого дня, растянувшись обесцвеченной, линялой змеёй по просёлку. Пока шли машины и люди, Керн стоял в воротах, держал под козырёк, а потом, когда ворота закрылись — поднялся на обзорную вышку и долго-долго смотрел вслед уходящим. Если бы какой-нибудь гостиор или иной строитель светлого будущего, мало знакомый с историей народных движений, услышал в этот момент Керна, он мог бы упрекнуть его за недостаток революционности и даже за религиозные заблуждения, ибо военинструктор, сам того не осознавая, тихо напевал себе под нос совершенно не атеистическую старинную песенку: «Warownym grodem jest nasz Bóg, obrona i schronieniem…».
      А как скрылась колонна, так Керн вернулся на укрепления и до вечера суетился там, проверяя то один сектор, то другой, и всё время ему казалось, что какой-то сектор, какую-то маленькую лазейку он упускает. Командовать операциями такого масштаба ему ещё не доводилось, и молодой человек нервничал по-настоящему, боясь, что его некомпетентность и авантюрный дух будут стоить лишних жизней. Время от времени Керн напрягал ухо, тщась уловить дальние звуки выстрелов, разрывы гранат: как там колонна, не попала ли в засаду, не началось ли кровавое побоище? Но весенний воздух, пропахший жабами и прошлогодней листвой, был по-мирному тих — лишь длинные косматые облака причудливых расцветок, бешено несущиеся в стратосфере, напоминали обитателям земной тверди о недавней атомной бойне. Обитатели коммуны занимались своими делами: оставшиеся в добровольцах женщины варили из очисток и резервной тушёнки баланду, электрик в обрывках жёлтой рясы тянул куда-то толстый кабель на фарфоровых изоляторах, в первом блоке отчаянно торговались за невесть откуда взявшийся заморский плод киви. Из отдельного барака, где разместились на ночлег бывшие представители администрации коммуны, доносились визгливые, протестующие голоса Олега Кристаллова и товарища Жанны: «мы, красные меченосцы грядущего будущего, должны уметь демонстрировать друг другу хорошо развитый флаг и меч…». Наскучив бессмысленным шатанием и безмолвными внутренними упрёками, Керн вернулся к себе в комнату — Мухтаров мирно спал на койке, Лантанов накрывал на стол, проследив, чтобы военинструктор поел как следует.
      —Пойду подежурю, — сказал он Керну, — а вы вздремните пока. Кто его знает, какая ночь будет, а вы и так спите мало!
      Но поспать Керну не удалось — только он лёг, как постучала Ирина. На Ирине было летнее короткое платье и туфли, и Керн почувствовал, глядя на неё, что мёрзнет от одного её зябкого вида.
      —Пойдёмте куда-нибудь, — предложил он, — да разве же так можно ходить при минусовой температуре?!
      Он отвёл её в рабочий кабинет, поставил на спиртовку любимый чайник Олега Кристаллова, служивший для чайных церемоний. Потом подумал, снял шинель и осторожно укрыл ею ноги девушки.
      —Я слушаю вас, — сказал Керн.
      Ирина долго молчала, кусала губы, глядя на военинструктора, а потом сказала:
      —Знаете, Александр, нельзя же быть таким бесчувственным сухарём, как вы! Это обидно!
      —Так я, значит, сухарь бесчувственный, — вздохнул Керн. — А в чём это проявляется?!
      —В вашем отношении к женщинам, например.
      —Ох, вот оно как! — удивился руководитель коммуны. — И что же я, бесчувственный, не так делаю с женщинами?
      —Да всё не так. Не любите вы нас за что-то, вот что!
      —Любопытно. А можно узнать конкретнее, в чём и к кому проявляется эта нелюбовь?!
      Ирина замялась:
      —Ну вот… к Тамаре Фёдоровне, например!
      Керн хмыкнул:
      —Так она не женщина, она гостиор! Их послушать, так им вообще признаков пола иметь не положено! Узнай она, что вы вечером в платье пошли, а я при этом ещё и оценил, какие у вас ноги стройные — тут нас обоих тотчас же за ручки, и под расстрел! За нарушение породных стандартов красного меченосца в вопросах половой морали…
      Ирина зарделась. Шинель Керна аккуратно сползла с её перекрещенных ног на сторону.
      —Красные меченосцы — это что-то новое, — сказала Ирина.
      —Да ничего нового, — отмахнулся Керн, вновь аккуратно укутывая ноги Ирины шинелью. — Блажь обыкновенная это всё, и гостиоры эти блажь, и прочая вся эта ерунда. Нового человека они, видите ли, делать хотят! Ничего не имею против нового человека, но не тогда же, когда уже существующий человек живёт по-собачьи, а то и хуже — на положении дров для растопки! Ненавижу это!
      Ирина задержала руку Керна в своей:
      —Ненавидите! — сказала она пылко. — А что вы любите… Саша? Или кого?
      —Думаете поймать меня на бесчувственности? — ответил Керн грубовато, потому что в вопросе Ирины содержался слишком уж откровенный намёк.
      Девушка смутилась:
      —Я просто хотела знать…
      —Зачем вам это знать? Я не нуждаюсь пока что в услугах личного психолога. Социальный психолог — тот здесь пригодился бы, да. А если вы хотите задать прямой вопрос, так и задавайте его прямо!
      —Я вам… не нравлюсь?
      —Нравитесь. Но я вас мало знаю, а то, что я о вас знаю, вызывает некоторые вопросы, простите уж за откровенность!
      —Какие ещё вопросы?! — Ирина вспыхнула негодованием.
      —Я боюсь, что вы принадлежите к числу любителей справедливости. А я уж, простите, не облечён честью и правом устанавливать мировую справедливость — поэтому, как правило, больше полагаюсь на милосердие. И я боюсь, что однажды эта разница во вкусах приведёт нас с вами к откровенному конфликту.
      —Я тоже за милосердие, я же врач, — поспешно сказала девушка.
      —Нет. Вы за милосердие для своих, для тех, кого вы избрали и взяли под защиту. И за справедливость к врагам. А так нельзя: уж либо так, либо эдак. Иначе кончится очень плохо!
      —Вот уж от кого не ожидала таких речей, так это от военного… и от революционера! Ведь революция — это прежде всего установление справедливости к врагам!
      —Революции всегда милосердны, — покачал головой руководитель коммуны. — Озлобиться революционера заставляет подлое и немилосердное сопротивление старого мира, подкреплённое потоками вранья и клеветы. Вот у контры как раз принцип: своим всё, врагам закон, а закон беспощаден. Большевики отпустили из тюрем своих злейших врагов, а те стреляли в Ленина и подняли гражданскую войну, в которой обвинили революционеров. Нет, не надо упрекать революцию в отсутствии милосердия — тем она и отличается от бунта, что освобождает лучшие из качеств в ныне живущих, современных людях, а не ждёт, пока народится на свет мифический «новый человек»!
      —Но как понять, какие это лучшие качества? И когда эти качества действительно лучшие, когда милосердие настоящее, а когда — простая мягкотелость и нерешительность?!
      —Э, я сам думаю над этим вопросом. Надумал мало… — Керн поскрёб пятернёй затылок, затем решительно протянул Ирине исписанные бумажки про честь и право, порядком заляпанные предыдущими читателями. Девушка удивилась, но честно взяла бумажки и принялась вчитываться в буквы, написанные ровным почерком военинструктора.
      —Удивительно, — сказала она наконец. — Простите меня, я и вправду считала вас более… примитивным. Это было нечестно. И я была неправа. Но… извините, такие вещи, как здесь написано, в каждом конкретном случае нельзя определять в одиночку. Должен быть для важных случаев контрольный орган, совещательный суд, что ли…
      —Это хорошая идея, — ответил Керн, — её надо обдумать.
      —Можно мне взять это почитать? — спросила Ирина. — Я хочу тоже подумать над этим как следует.
      —Можно, — кивнул руководитель коммуны. — Это же просто черновик. Набросок идеи.
      —Фундамент личности внутри и стропила снаружи, — медленно произнесла Ирина. — Или, скорее, так: костяк личности и сильные мускулы общественных связей, приводящие этот костяк в движение. Вот почему вам не нужны новые люди… Александр Петрович… вы видите силу в людях нынешних и прошлых, вы видите, как эта сила движется в будущее. Так ведь, да?!
      —Я об этом в таких словах не думал, — признался Керн.
      —Простите меня, — произнесла Ирина, вставая. — Я думала, вы мальчишка, а я женщина. А теперь я поняла, что это я девчонка, а вы… Вот вы — настоящий ангел, вы, а не эти поганые меченосцы.
      —Я не ангел, — пробормотал военинструктор, — я и в бога-то не верю. Только не надо говорить глупостей, что он, дескать, зато верит в меня. Мне это неинтересно.
      —«Ангел» по-гречески значит «вестник», — ласково сказала Ирина. — Вот вы и есть вестник — вестник того, что в нашем мире не всё потеряно, что всё на самом деле только начинается, и будет ещё много интересного и хорошего. Впрочем, возможно, вы не ангел, а просто бог. Это вы верите в людей, хотя люди не верят в вас. А я буду в вас верить!
      —Вера — явление иррациональное, — вздохнул Керн, — а я рационален донельзя.
      —Тогда, — сказала Ирина, отбрасывая шинель Керна в сторону, — я сделаю так.
      Она крепко обвила руками шею военинструктора и поцеловала его в губы.
      —Только не думайте, — произнесла она, отстраняясь, — что я жду каких-то обязательств. Просто буду знать, что целовалась со сверхъестественным существом, явившимся в наш мир, чтобы спасти нас всех. Пусть мне завидуют вечно!
      Военинструктор засмеялся:
      —Я не привык к такому прагматическому обращению, — сказал он, — я всегда считал, что на ласку надо отвечать лаской…
      Эту ночь они провели вместе, в бывшем кабинете Кристаллова, среди аляповатых чернильниц и бюстов вождей, которые Керн то ли не посмел, то ли ещё не успел употребить на баррикады.
      —Заря занимается, — сказала Ирина под утро, — мне пора идти. Только не говори пока никому, ладно? Ты-то свирепый, а на меня эти гостиоры всю жизнь ножи точат…
      —Не скажу, — пробормотал руководитель коммуны, поспешно одеваясь.
      Он снова не выспался.

      День прошёл на удивление спокойно, лишь чуть за полдень из радиорубки доложили Керну, что караван с детьми и женщинами размещён благополучно у колонистов, а в тринадцать сорок семь дозорные засекли со стороны Медведок одинокий выстрел из дробовика — ну да мало ли кто и почему может стрелять по весне в сельской местности! Фортификационные работы были завершены полностью, причём за примитивной линией наружных укреплений, вызывавших у опытных бандитов разве что смех, следовала незаметная снаружи линия внутренняя, которая, пожалуй, сделала бы честь англичанам у Роркс-Дрифт или японцам, укреплявшим хребет Какадзу. Керн остался доволен, осматривая проделанную работу, и посвятил остаток дня стрелковой подготовке своих бойцов. Между делом выяснилось, что Кристаллов со товарищи всё-таки попытались, пользуясь некоей занятостью руководителя коммуны, переложить порученные им строительные работы на плечи других жителей поселения; за это сперва была побита Наталья Крестьянка, но потом им всё-таки удалось задуманное — работали бывшие члены администрации так нарочито безобразно, что в итоге сами же строители отстранили их от дела. Керн пришёл в ярость и пригрозил, что начнёт карать немедля, но угроза эта осталась невыполненной — слишком много было других забот.
      Уже около девяти вечера, когда красный диск солнца принялся деловито закатываться за пасторальные берёзки, один из наблюдателей-коммунаров подбежал к военинструктору и сообщил, что слышит из ближайшего распадка странные звуки, напоминающие медленный перестук конских копыт. Тихо ругаясь, Керн полез на вышку административного корпуса с биноклем. Коммуна жила обычной вечерней жизнью; давно уже раздали еду, и теперь где-то мыли посуду, где-то латали одежду и обувь, заранее рассчитанную производителями-капиталистами на короткий срок жизни и оттого портившуюся с колоссальной скоростью. Керн сознательно не стал объявлять тревогу, чтобы создать у противника впечатление беззащитного посёлка, мирно занимающегося своими делами. Это тревожило его, но другого решения он не пока нашёл. Поэтому, взбираясь на башенку по крутой деревянной лестнице, Керн продолжал думать о чести и праве — вернее, о той мере этих двух понятий, которая разрешает командиру ради победы рисковать жизнями вверенных ему людей, повинных, по сути, только в том, что они оказались не в том месте и не в то время.
      В смотровом окне военинструктор залёг с биноклем, силясь рассмотреть творившееся в распадке. Распадок выглядел мирно: переплетение ветвей и сухостоя, старая трава, на дне — всенепременное болотце, густо заваленное по поверхности икрой травяных лягушек. От болотца, прощаясь с заходящим солнышком, высоким голосом крикнула маленькая пташка, чирок-свистунок, не потерявшая ещё весеннего брачного наряда. Провожаемое этим криком, солнце закатилось окончательно в фиолетовую мглу горизонта, и наступили гражданские сумерки: длинные, весенние, призрачные, разбитые на части горящими в небесах облаками фантастических очертаний. Керн прильнул к окулярам бинокля, сектор за сектором рассматривая естественные укрытия вокруг коммуны.
      Рядом, как змея, прополз Мухтаров.
      —Ну что, командир? Пусто?
      —Пока не видно ничего…
      —Может, и померещилось парню. Лес-то ещё прозрачный, авось, увидели бы, если б целый отряд подошёл.
      —Может, и померещилось. Эх, снайпера бы сюда! Винтовка есть, а снайпера-то нет.
      —Толку-то с этой пукалки! Пять и шесть десятых миллиметра…
      —В походе никакого толку, а здесь, может, и был бы. На триста метров она, пожалуй, дострелит, а значит, любой, кто закопошится слишком близко, получит пулю. Тащи её сюда, наверх, на всякий случай! И патроны тащи!
      —Хозяин барин, — Алибек пожал плечами, свалился вниз по лестнице. Керн вновь остался в одиночестве, цепко осматривая окрестности со своего командного пункта. Когда Мухтаров вернулся через пару минут с винтовкой и патронами, руководитель коммуны всё ещё не поменял позу.
      —Чисто? — вновь тревожно спросил Мухтаров.
      —Чисто, — прошептал Керн, — а что толку? За ночь могут в любой момент подползти. Хорошо ещё, миномётов у них нет. Обработали бы нас на дистанции…
      —А и были бы, — резонно возразил Мухтаров, — они бы их так с ходу в дело не пустили. Сам говорил, что им ведь нас не завоевать надо, а захватить живьём, им люди нужны и ресурсы, а не развалины с трупами. Разве что уж на крайний случай… Пойдём вниз, похаваем — совсем стемнело!
      Керн кивнул, поднялся на ноги — и вдруг, схватившись за широко растворённую оконную раму, повернулся на каблуках к соседнему окну.
      —Ну-ка, стой! — прошептал он. — Видишь вон то поле? За леском слева?
      —Ну, вижу…
      —Кусты видишь? У самого края лесочка?
      —Ага.
      —Так вот, я готов поклясться, что днём их не было!
      —Что?!
      —Ш-ш… Давай-ка, скомандуй туда прожекторы!
      Алибек стрелой унёсся вниз, а Керн прильнул к окну, едва высунувшись из-за подоконника. На сей раз в руках у него вместо бинокля была винтовка, снаряженная вперемешку бронебойно-зажигательными и трассирующими пулями. В сумерках мерцающая тритиевая мушка на стволе винтовки казалась экзотическим светлячком, непонятно какими судьбами залетевшим в сибирские степные просторы.
      Не прошло и двух минут, как на высоких столбах вспыхнули ослепительным светом мощные светодиодные прожекторы по две тысячи ватт каждый, ловя в перекрестье световых полей подозрительные кустики. Среди сучьев и ветвей заметались, задвигались человеческие и конские силуэты, ветерок донёс отдалённые проклятья, а потом, один за другим, грянули два винтовочных выстрела, и одинокая пуля задела прожекторный провод, выбив длинную искру. Разом взвыли над коммуной сирены, наводя тревогу, побежали гуськом люди, прячась за укрытиями, защёлкали затворы, взводимые там и сям.
      —Ракету! — крикнул Керн прямо из окна.
      С шипением взвилась двойная красная ракета — сигнал штурмовой группе возвращаться, — а затем повисли в небе, лопнув пузырями света, две осветительных ракеты на парашютах, озарив сумеречную лесостепь ярким белым огнём. На две стороны от коммунарских укреплений взоржали кони, послышались выстрелы, улюлюканье, рёв моторов мощных джипов — обнаруженные на дальних подступах к коммуне, ахтыровцы пошли на штурм. План Керна сработал!
Комментарии 
15th-May-2018 12:57 pm (UTC)
Очень хорошо. Боги высокой литературы не устыдятся, глядя на такое.

А вот это, я так понимаю, и ваше авторское мнение тоже?

> Я боюсь, что вы принадлежите к числу любителей справедливости. А я уж, простите, не облечён честью и правом устанавливать мировую справедливость — поэтому, как правило, больше полагаюсь на милосердие. .... Вы за милосердие для своих, для тех, кого вы избрали и взяли под защиту. И за справедливость к врагам. А так нельзя: уж либо так, либо эдак. Иначе кончится очень плохо!
15th-May-2018 01:03 pm (UTC)
Я не всегда поддерживаю своих героев буквально. Но здесь я скорее соглашусь с Александром Петровичем, чем с его бесчисленными оппонентами.
Выпуск подгружен %mon%