(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

«Красная лихорадка». Продолжение (№2).

Насало см. здесь, все записи — по тегу «Красная лихорадка».

В конце пути



      Два года спустя пойманный Арти Кереф предстал перед судом Катрены, был обвинён в запрещённой деятельности и приговорён к смертной казни за подрыв государственных устоев страны. Серьёзные катранские юристы и политики предупреждали, что такой поворот событий мог быть чреват осложнениями. Если бы Керефа осудили за убийства и похищение ценностей (а боевое крыло Рабочего Конгресса, в котором он состоял, регулярно требовало от него того и другого) — общественное мнение страны встретило бы этот приговор достаточно спокойно. Однако обвинитель, сам из знатного рода Кин, хотел проучить возомнившую о себе чернь и добился осуждения Керефа по «политической» статье. В свою очередь, политические преступники пользовались рядом привилегий, отнюдь не предусмотренных для обычных уголовников. Им разрешалось писать письма и встречаться с газетчиками, жаловаться на условия содержания и ругать тюремные власти на чём свет стоит; попытка избить или покалечить политического узника приводила к неизбежному скандалу. Смертная казнь за политические преступления, кроме шпионажа, осуществлялась в Катрене расстрельным взводом при отдании воинских почестей и знаменном салюте. Но на сей раз прокурор и тюремный пристав решили не потрафлять воле и без того распоясавшегося сверх меры народа. Керефа швырнули в каменный мешок с мокрыми стенами и дном, запретили ему любые свидания и встречи. День его казни тоже не был назван; зато достоверно известен был её способ — палач должен был удушить Керефа с помощью специального приспособления, установленного в одной из комнат тюрьмы, тело же планировалось разрезать на куски и скормить хищным зверям — в Катрене этот способ похорон считался крайне непочётным.
      Нечего и говорить, что такая суровость вызвала возмущение у многих сограждан Керефа, даже у тех, кто вовсе не сочувствовал его идеям до его поимки. В открытую говорили о дикости и нецивилизованности нравов правящего сословия, что в Катрене могло считаться прямым оскорблением. Рабочий Конгресс делал всё возможное, чтобы извлечь из народного возмущения как можно больше политических выгод. Фабрики и заводы бастовали. На улицах всё чаще начали мелькать лимонно-жёлтые флаги с красной полосой вдоль древка — древнее знамя восстания, под которым Катрена некогда освободилась от ига захватчиков-рабовладельцев.
      Дошло до того, что секретарь правительства позвонил государственному прокурору:
      —Ваша идея дорого обходится для нас! Народ перестал поддерживать правительство, и всё из-за этого Керефа. Если так пойдёт и дальше, нам придётся вызвать войска и стрелять!
      —Ну так стреляйте, — согласился прокурор.
      Как и многие другие катранские аристократы, он в грош не ставил существующее правительство. Он верил только в древнюю власть, по праву крови принадлежащую ему и его сородичам.
      Правительство, опасаясь революции, вынуждено было действовать на свой страх и риск.
      В назначенный для казни день тюремные чиновники привели Арти Керефа в небольшую комнату, где должна была совершиться экзекуция. В углу комнаты, на возвышении, стояло прочное деревянное кресло с несколькими ремнями, надёжно привязывавшими приговорённого. Задняя спинка кресла снабжена была незамысловатым механизмом, затягивающим на горле приговорённого толстую стальную петлю.
      Свидетели, присутствовавшие при казни, отметили, что Арти Кереф явно подвергался в тюрьме неоднократным побоям. Кроме того, ему, видимо, дали сильнодействующее питьё, вызывающее у жертвы панический страх. Однако он держался спокойно, даже вызывающе. Лишь расширенные вертикальные зрачки его глаз выдавали колоссальное внутреннее напряжение.
      —Ты умрёшь не как герой, — сказал ему прокурор, — почётная смерть под пулями расстрельной команды слишком хороша для тебя. Я решил провести казнь по-другому. Мы просто удушим тебя в этом кресле, тайком, без лишних свидетелей. Ты будешь умирать несколько минут, и твоя смерть будет грязной и страшной. Твоих последних слов не услышит никто, кроме нас, и палач уж точно сумеет позаботиться о том, что этими словами будут мольбы о прекращении твоих мук. А позже газетчики найдут что расписать в подробностях о том, как скверно ты держался в последние свои минуты…
      Керефа толкнули в кресло, плотно привязали ремнями, в то время как палач взялся за рукоятку, приводящую в движение механизм петли.
      —Что ж, — сказал тот, пока его привязывали, — вы надеетесь услышать от меня эти слова, поэтому и не заткнули мой рот кляпом. Но помните: каждый оборот этой рукоятки затягивает петлю на вашем собственном горле! Или вы думаете, что я не знаю, как народ относится к моей казни?!
      —Начинайте, — сказал побледневший прокурор.
      Палач накинул петлю на горло Керефа и сделал первый оборот. В этот миг дверь распахнулась. Вошёл офицер правительственной гвардии, держа в руках лист гербовой бумаги с печатями. Должно быть, он уже давно стоял за дверью, ожидая наиболее эффектного момента, чтобы появиться. С ним вошли в комнату два солдата.
      —Остановите экзекуцию, — приказал офицер.
      Палач бросил рукоятку, отошёл в угол комнаты, предоставляя старшим чиновникам разбираться.
      —В чём дело? — жёстко спросил прокурор.
      —Республиканское правительство аннулирует ордер на смертную казнь для приговорённого Арти Керефа. Поскольку он совершил политическое преступление, этот ордер был заменён во внесудебном порядке семью годами каторги на острове Морха. Таково распоряжение правительства — потрудитесь, благородные сограждане, выполнить его!
      —Это возмутительно, — сказал прокурор. — Мы не отдадим вам нашего заключённого. Мы можем сопротивляться.
      —Не советую, — ответил офицер, — у меня снаружи конвойная рота. Ваше сопротивление было предсказуемым исходом, и я получил приказ применить силу, если только вы зайдёте слишком далеко.
      —Что бы вам стоило войти на три минуты позже? — вздохнул начальник тюрьмы. — Вы принесли бы благую весть о помиловании трупу. Вы же понимаете, что преступник должен быть наказан!
      —Он будет наказан, не беспокойтесь об этом, — ответил офицер, — а пока прошу вас передать его мне.
      Тюремщики нехотя отвязали Керефа, надели на него ручные кандалы и сдали конвойным солдатам.
      —Прощайте, сограждане, — сказал Кереф людям, собиравшимся казнить его, — мы не скоро увидимся вновь.
      Сидевшие в комнате отвернулись, чтобы не смотреть на него.
      Солдаты вывели Керефа в коридор. Офицер шагал позади него, держа в руке револьвер.
      —Вас убьют сегодня ночью на корабле, якобы при попытке к бегству, — негромко сказал офицер, когда коридор с обеих сторон стал глухим и узким. — Всё уже подготовлено к этому. Но ещё раньше всё подготовлено к вашему побегу. Мы поможем вам!
      —Вы не боитесь говорить мне такое? — спросил Кереф у офицера. — Ведь я убийца и террорист, а вы — офицер катранской армии!
      —Я знаю, что вы враг существующего строя, — ответил тот. — Но вы не поднимали руку на беззащитных людей или даже, как это делают террористы, на важных персон, виноватых лишь в том, что они занимают государственные посты. Люди, убитые вами, были виновны в страшных преступлениях. Они не скрывали своей вины, они не отрицали её, наоборот — они гордились своей безнаказанностью, своим правом делать всё, что им заблагорассудится. Да, я офицер, но я ещё и гражданин Катрены! Моя сестра была изнасилована и убита одной из ваших жертв, мой брат умер от литейной лихорадки в четырнадцать лет прямо на заводе, а мне было сказано, что они виноваты перед нашими хозяевами и что я должен беспорочной службой искупить свою — свою! — вину в их глазах! Это выше моих сил. Я не стану обвинять вас в убийствах, которые вы совершили. Быть может, вы только сделали то, что должен был сделать я!
      —Берегитесь, офицер, — заметил на это Кереф. — Путь террора опасен и бесперспективен. Вам не стоит возлагать на него слишком большие надежды.
      —Тогда почему вы сами встали на него?
      —Я — подчинённое лицо, я выполняю приказы, даже если они мне не нравятся. Такова дисциплина. Но я всегда был против убийств, даже если они были направлены в нужную цель. Из всех моих жертв лишь одна не вызывает у меня сочувствия.
      —Кто он? — спросил офицер.
      —Старый Сет Аскор, тайный владелец нескольких мореходных и кораблестроительных компаний. Этот человек лично виновен был в тысячах смертей, в неисчислимых бедствиях и нищете простых работников. Два года назад я убил его в его собственном доме, в тот самый момент, когда он со своими соратниками-аристократами замышлял сделать какую-то новую гадость всему человечеству…
      —Какую? — встревоженно спросил офицер.
      —Мне не удалось узнать это, а жаль. Возможно, если я переживу все эти неприятности, у меня будет предлог отойти от никчемного террора и заняться устранением настоящих бед, которые вся эта банда принесла человечеству. Ну так что я должен сделать, чтобы бежать?!
      Офицер передал Арти Керефу инструкции от боевой ячейки Рабочего Конгресса, подготовившей побег. Тем же вечером Кереф скрылся.
      Так окончился путь одного из самых опасных и знаменитых боевиков-революционеров, когда-либо наводивших ужас на катранские власти. Но судьба Арти Керефа на этом не прервалась. Она просто вошла в новую, более важную и опасную фазу.

Трагедия на набережной Риа



      Освобождение и побег Керефа отозвались радостью в сердцах многих жителей Катрены. Одни из них хвалили правительство за проявленный гуманизм, другие искренне восторгались смелостью и предприимчивостью народного героя, бежавшего из рук смерти, и его хитроумных товарищей. В полный голос обсуждались предположения, кого из тюремщиков, кого из нелюбимых народом чиновников и аристократов казнит следующим беспощадный революционер.
      В самом Рабочем Конгрессе ситуацию, однако, воспринимали по-другому. Все понимали, что Кереф как боевик надёжно выведен из игры. Разумные лидеры движения, понимавшие, что террор не приведёт ни к чему хорошему, искренне радовались такому исходу.
      —Необходимо взять власть, — говорили они, — и уж тогда требовать от виновных перед обществом ответа. В противном случае ещё большой вопрос, кто преступник — они или мы! Кереф всегда понимал это, и жаль, что его направляли неопытные и не всегда чистые руки!
      Радикалы по-другому видели ситуацию:
      —Кереф стал грозой наших угнетателей! Именно теперь он становится настоящим палачом, призраком мести для душителей народной свободы! Теперь каждый удар, который мы нанесём его руками, будет ударом человека, уже побывавшего по ту сторону жизни — ударом самой смерти, неотвратимым и грозным!
      Находились и такие, кто говорил совсем уж несуразное:
      —Жаль, что Арти Керефа не казнили! Его смерть была отличным агитационным материалом, а что мы сейчас можем получить с его жизни? Как боевик, он потерял ценность. Убеждения у него всегда были недостаточно радикальными, так что и агитатора за наше дело из него не выйдет. Нет, что ни говори, а труп замученного насмерть Керефа был бы полезнее для народного дела, чем нынешний, живой и здоровый Кереф!
      Эта последняя точка зрения, впрочем, не пользовалась особенной популярностью.
      Между тем демонстрации в городе и по всей стране отнюдь не утихали. От судьбы Керефа манифестанты перешли к проблемам более насущным и оттого несколько притупившим чувства: недостатку продовольствия, чрезмерно большому рабочему дню и невозможности умерить бесчисленные права и привилегии олигархов. Хотя конституция республиканской Катрены устанавливала равноправие граждан перед законом, ни для кого не было секретом, что старые аристократические дома продолжали держать в подчинении обширную клиентелу, возвращавшую на практике повседневную жизнь тысяч катранов к состоянию рабской зависимости от прихотей немногочисленной горстки хозяев.
      Арти Кереф, совершивший немало славных, пусть и сомнительных дел, потому и пользовался среди народа популярностью, что его целью становились прежде всего заговорщики и преступники из древних, гордящихся своей исключительностью и безнаказанностью родовых кланов. В на следующий день после побега Керефа, в праздник новолуния, на набережной Риа произошла народная манифестация. Чего хотела эта возбуждённая, разряженная в пух и прах толпа простолюдинов, оставалось непонятным. Они то ли воздавали дань уважения Керефу, то ли выражали признательность правительству, пощадившему жизнь отчаянного революционера, то ли просто хотели лишний раз продемонстрировать, что имеют голос. Впрочем, манифестация проходила без осложнений. Полицейские не вмешивались, с трибун не звучали отчаянные призывы к террору, не было ни давки, ни пьяных выкриков, столь обычных для неорганизованных демонстраций. Там и сям мелькали уличные торговцы, предлагавшие обычный в таких случаях товар: охлаждённую воду с газом, орехи, саговые лепёшки, светописные портреты Керефа и маленькие жёлтые, с красной полосой флажки.
      Рабочий Конгресс как политическая сила не принимал участия в этой непонятной манифестации. Лишь несколько радикальных агитаторов распространяли листовки и воззвания среди шумной толпы. Более сознательные и спокойные члены этой организации сидели по домам или собирались в кружки по заранее оговорённым адресам; им, как всякому разумному человеку, претило бесцельное буйство.
      День уже клонился к закату, когда зеваки на набережной Риа заметили, что море изменило свой цвет. Ещё несколько минут назад лазоревое и безмятежное, оно стало вдруг свинцово-серым, мутным от песка и поднятого эстуарного ила. Вслед за тем вода с шумом отступила от самых стен набережной, обнажив, насколько хватало глаз, ленты водорослей и яркие гирлянды граптолитов на окатанных камнях. Раздались предупреждающие крики, кто-то засвистел. Толпа ринулась с набережной на три примыкавшие к ней улицы — и застряла в трёх узких проходах, образовав столь нелюбимую катранами давку.
      Тем временем зловещую свинцовую гладь моря прорезала полоса белой пены. С кажущейся медлительностью на берег накатывала приливная волна высотой примерно в четыре человеческих роста. Люди, обезумев от ужаса, били друг друга, толкали локтями, в буквальном смысле слова шли и лезли по головам, стремясь как можно скорее добраться до безопасного укрытия. Более сообразительные или менее удачливые поднялись на фонарные столбы, на высокие тумбы и другие архитектурные сооружения, в изобилии украшавшие набережную.
      Повсюду слышались стоны, крики ужаса и проклятия. Их прервал громкий гул, похожий на залп артиллерийской батареи: волна обрушилась на берег, неся с собой выдернутые необоримой силой стволы папоротников и хвощей. Насколько хватало взгляда, прибрежная часть города погрузилась в белую пену волн. Акведуки и резервуары городского водоснабжения, гордость Катрены, в прибрежных кварталах за доли мгновения превратились в грязное болото, лишив множество людей на месяцы вперёд их главной потребности и сокровища — чистой пресной воды. Язык цунами лениво откатился, унося с собой тела и обломки. Береговая линия города опустела. Ждали новых волн, но на берег накатывала лишь крупная зыбь — трепет потревоженного моря.
Лишь ночью, когда стекли последние остатки солёной воды с улиц и площадей, правительство произвело более или менее точный подсчёт потерь. Жертвами волны и наводнения пали сто девять человек, почти три четверти из них — участники манифестации на набережной Риа. Семьдесят из них были убиты в толпе во время возникшей давки. Пять тысяч были ранены, тысяча сто жителей осталась без крова, две тысячи семьсот — вышвырнуты работодателями на улицу, поскольку их рабочие места серьёзно пострадали. Без постоянного источника чистой воды осталось почти девяносто тысяч жителей столицы.
      Солнце следующего дня вставало над Катреной в кровавой мути рассветных облаков.
      Стихия нанесла человечеству свой первый удар.
Tags: "Красная лихорадка", "Шестая стихия Катрены", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment