(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

«Красная лихорадка». Продолжение (№4).

Начало см. здесь, предыдущий выпуск здесь, все записи — по тегу «Красная лихорадка».

Ночная схватка



      Неся на плечах убитое животное, Кереф быстро шёл через лес к своему убежищу у моря. Солнце уже садилось, среди деревьев царил сумрак, и невольному охотнику приходилось полагаться главным образом не на зрение, а на врождённое чувство ориентирования. По временам он останавливался, чтобы отпить глоток-другой воды, смешанной со сладким соком. Тяжёлая туша бекки затрудняла его движение. Вдобавок, в воздухе вновь появились насекомые, на сей раз — кровососущие, и Керефу приходилось отбиваться от них то одной, то другой рукой. Запах крови, исходивший от бекки и раздавленных насекомых, привлекал со всех сторон настоящие полчища новых членистоногих тварей. Воздух наполнился их басовитым, протяжным гудением.
      Поглощённый тяжёлой дорогой и борьбой с кровососами, Кереф не заметил вовремя крупного зверя, появившегося позади. Зверь бежал вразвалочку, шаткой походкой, казавшейся в сумерках неуверенной и тяжёлой. Однако это впечатление было обманчивым. Керефа преследовал полосун, один из крупнейших хищников пермской суши, принадлежавший к семейству горгонопсид; размерами эта тварь была больше иного крупного быка. Чаще всего полосуны подкарауливали добычу в мутных водах рек и болот, но могли неутомимо преследовать её и на сухой почве. Единственным спасением от этих страшных зверогадов была их глупость, позволявшая легко отвлечь их внимание другой, более близкой или более вкусной добычей. Но здесь, в пустынном ночном лесу, Арти Керефу оставалось либо расстаться с тушей бекки и попробовать спастись бегством, либо принять бой.
      Отважный революционер прижался спиной к толстому стволу дерева, сбросил наземь свою тяжёлую ношу и вынул из-за пояса оба револьвера. В сумраке зловеще щёлкнули курки. Полосун остановился, всхрапнул, заслышав непонятный звук. Впрочем, уши этих хищников были неразвитыми и слабыми; металлический щелчок, видимо, не сказал животному ничего особенного. Опустив к самой земле тридцатисантиметровые сабельные клыки, полосун издал зловещий храп и припустил вразвалочку к нежданной добыче, показавшейся ему маленькой и легко доступной.
      Кереф с присущим ему спокойствием выжидал приближения чудовища. Хищник был уже в полусотне шагов. Пасть зверогада распахнулась, обнажив однообразные острые зубы, едва заметные в темноте; чудовище вновь издало не то стон, не то рёв, и прыгнуло. Навстречу ему дважды блеснуло грохочущее пламя. Две пули с хрустом вонзились в лоб пермского хищника, завизжавшего от неожиданной боли и страха. Но револьверные пули не обладали достаточной останавливающей силой, чтобы отбросить или убить нападавшее животное, а головной мозг чудовища был слишком неразвит и мал: выстрелы Керефа не задели его. С залитой кровью мордой, визжа и рыча, животное вновь прыгнуло. Арти Кереф отпрянул и выстрелил полосуну в загривок. Но выстрела не последовало. Револьверный боёк бессильно щёлкнул по капсюлю — патрон, сидевший в гнезде револьвера, был, должно быть, безнадёжно испорчен. Полосун повернул к Керефу страшную окровавленную морду, подобрался для последнего, решающего прыжка. Атака полосуна и новый выстрел последовали почти одновременно. Кереф, раненый и сбитый с ног ударом страшной верхней челюсти, покатился вбок по сухой каменистой земле, а убитый наповал хищник, ударившись мордой о ствол дерева, растянулся ничком над тушей бекки.
      Оглушённый ударом и раной Кереф несколько минут приходил в себя. Сознание то отдалялось, то снова возвращалось к нему; сердце, напитанное болью, билось о рёбра, точно огненный факел. Наконец, он смог перебороть боль и сесть, подтянув ноги. Рана в бедре выглядела обширной, но неглубокой и неопасной. К сожалению, у Керефа не было ни воды, ни спирта, чтобы обработать её как следует. Поэтому он ограничился тем, что перевязал бедро лоскутом чистой материи, который всегда носил с собой на всякий случай. Затем, с усилием поднявшись на ноги, он принялся грубо свежевать полосуна ножом. Вырезав из шкуры хищника большой неровный четырёхугольник и проделав в углах этого куска четыре дыры, Кереф переложил на него убитую бекку. Пропустил сквозь дыры ремень, он связал шкуру в нечто вроде кармана и побрёл дальше сквозь лес к своей стоянке, таща за собой с таким трудом добытую пищу на этой импровизированной волокуше.
      Уже под утро, когда за дальними горами разгорался свет, Кереф добрался до спрятанной в лесу бочки. Здесь он вволю напился воды, промыл и перевязал заново рану. У него ещё хватило сил освежевать бекку и нарезать из её мяса длинные постные куски, которые Кереф разложил провяливаться и коптиться на горячих камнях в костровой яме. Жир и съедобные внутренности он свалил в туесок, засыпал морской солью и хотел залить кипятком, но на этом силы уже оставили его окончательно: взяли своё лихорадка и потеря крови. Кереф успел заползти в бочку и там, на ложе из сухих листьев папоротника, упал без сознания в жарком бреду.

Болезнь и изгнание



      Трое суток Кереф лежал в лихорадке. За это время ему лишь однажды удалось набраться сил и выползти наружу, чтобы подобрать остатки мяса бекки, не расхищенные ещё мелкими ящерками и вездесущими крысоподобными животными — двиниями. Шкуру хищника Кереф высушил на солнце и натёр изнутри золой, чтобы предотвратить гниение. Поев и напившись как следует, он вновь провалился в забытье, вновь и вновь переживая в бесконечном кровавом кошмаре страшные годы своей прошлой жизни.
      Арти Кереф искренне верил в конечную правоту и справедливость дела, которому он отдавал жизнь. Девятьсот поколений сменилось в писаной истории пермского человечества; каждое из них было поколением бессчётных страданий и неслыханных злодейств. Сотни тысяч и миллионы людей, живя в нищете и невежестве, страдали от рождения и до скорой смерти, насыщая аппетиты властителей среди невиданной роскоши мегалитических империй. Только накопившийся скачок в науке и технологии, сделавший невыгодным рабский труд крестьян, позволил огромным массам работающих граждан добиться хотя бы формальной личной независимости, элементарных человеческих прав. Но власть капитала, пришедшая на смену неограниченной власти аристократов, шаг за шагом становилась столь же бесчеловечной и опасной. Люди вновь гибли — от непосильного труда, от катастроф на плохо организованном производстве, от скученности, болезней и дурного питания в городах, рабочие окраины которых стали грязными и отравленными. С этим нельзя было жить, но с этим можно было бороться. Однако стачки и демонстрации, политические требования и громкие скандалы привели лишь к тому, что новая олигархия финансистов и промышленников затосковала по привольному житью вне рамок закона и совести, которыми так неограниченно пользовалась олигархия старая — рабовладельцы. Между бывшими и новыми господами, хозяевами жизни, заключён был открытый и бесчеловечный союз. Рабочий Конгресс, боровшийся во всём мире за права тружеников, по мере своих возможностей противостоял этому альянсу. Арти Кереф, смелый и опытный, был захвачен идеей справедливого возмездия для поставивших себя выше закона преступников, однако с годами понимал всё больше, что одного лишь возмездия было недостаточно. Следовало точно осознавать не только сиюминутные задачи и проблемы, но и дальние перспективы идущей борьбы. Террор и месть были в этой борьбе не самой лучшей тактикой. Нужно было предложить всему обществу иной строй, более справедливый и вместе с тем — достаточно выгодный с экономической точки зрения. Насилие не могло дать такой строй людям, оно не вело к прогрессу само по себе, что бы ни думали по этому поводу радикалы из Рабочего Конгресса. Следовало искать иной путь.
      Здесь, среди безлюдья и хищных зверей, страдающий от ран Кереф не мог, конечно, серьёзно размышлять об этих новых перспективах. Но плоды предыдущих его раздумий раз за разом давали пищу для его сознания, укрепляя его уверенность в необходимости более радикальных перемен. Его душа, и без того давно уже отторгавшая мстительность и насилие, словно переплавлялась сейчас в огне раневой лихорадки. Сознательно и подсознательно Кереф из борца и разрушителя становился идейным созидателем новых, более высоких общественных отношений. Широкое, почти энциклопедическое образование, полученное им в основном нелегально, всегда давало ему широкий простор для мысли и действия. И даже сейчас, в те часы, когда сознание его достаточно прояснялось, он вёл в подмокшем путевом блокноте записи и расчёты, свидетельствуя для своих товарищей каждую из полезных мыслей, обдуманных им во время невольного заточения.
      Трое суток спустя Керефу стало хуже. Видимо, в рану попала инфекция, а может быть, и сам местный климат был недостаточно здоровым. Лихорадка усилилась, появились отёки и жажда, кожа на внутренних поверхностях рук и бёдер покрылась красноватой звёздчатой сыпью. На четвёртые сутки Кереф обнаружил, что не может есть. Его мучала жажда, но вода и сок растений уже кончались, а сил, чтобы добраться до источника и принести воду, у него уже не оставалось. Тогда он взял шкуру полосуна, погрузил на него мясо, туесок с оставшейся водой, револьверы с запасом патронов и блокнот. Теряя силы, пополз от бочки к скалам, из-под которых бил прохладный ключ. Здесь, в скалах, он напился вволю, лёг в тени на шкуру полосуна — и остался лежать недвижим. Лихорадка, голод и мытарства лишили его последних жизненных сил.
      Очнулся он под утро. Кости и мышцы жгло, точно огнём, но лихорадка спала: он чувствовал это всем телом. С усилием открыв воспалённые глаза, Кереф огляделся. Он вновь лежал в своей бочке, на ложе из листьев, прикрытом толстым шерстяным одеялом. Нога была перевязана чистой тряпицей. Подле него в туеске стояла свежая вода. Чувствуя непереносимую жажду, Кереф напился и почувствовал себя ещё лучше.
      —Как я сюда попал? — хрипло спросил он вслух сам у себя. — Должно быть, в бреду приполз обратно ночью и спрятался от хищников. Хорошие же номера выкидывает моё подсознание, стоит мне упустить его на минутку из виду…
      При этих словах лёгкий полог из сухой листвы, служивший бочке одновременно дверью и завесой, откинулся в сторону. Вошёл огромного роста худой человек в зелёном плаще, судя по землисто-бурой коже — уроженец Сакхара или Квиссы. Его бело-рыжие, как у катранов, волосы и белые кисточки бровей составляли удивительный контраст с тёмным цветом кожи. Впрочем, такая внешность вовсе не была редкой, особенно в рабовладельческих странах вроде Сакхара, где рабы всех национальностей и рас, вступая в смешанные браки, передавали своим потомкам самые причудливые комбинации разнообразных черт.
      —О, — сказал человек в плаще по-катрански, — ты пришёл в себя и даже разговариваешь. Тебе нужно лежать, не вставай. Твоя болезнь идёт на убыль, но дня через два тебе снова станет плохо — такое уж свойство у этой лихорадки. За это время ты должен набраться побольше сил, а твоя рана — затянуться. Иначе ты можешь не пережить второго приступа.
      —Кто вы такой? — спросил его Арти Кереф.
      —Меня зовут Исмир Тикк. Я не стану говорить, что я твой друг, но я уж точно не враг тебе. К тому же, я у тебя в долгу: ведь ты убил полосуна, от которого я был уже трижды вынужден спасаться бегством. Это была самка, ждавшая детнышей, и какой-нибудь месяц спустя мне было бы несдобровать от её возросших аппетитов. Пришлось бы бежать отсюда — или к сакротам, или в бесплодные горы, где нет воды.
      —К сакротам? А разве мы не в Сакхаре?!
      —Мы в Сакхаре, но эта земля не принадлежит империи сакротов. Здесь охотничьи угодья, принадлежащие катранскому богачу Этри Виркону. Он купил тут целый кусок леса. Далеко к востоку отсюда есть его охотничий домик, но я туда не хожу, а его егеря меня не трогают: они привыкли ко мне, и, кроме того, я иногда лечу их.
      —Так вы врач?
      —Не совсем, а точнее — не только. Я — Искатель, странствующий поклонник древней философии познания. Мы ищем вечное и знаем странное: так у нас принято говорить о себе самих. Правда, — прибавил Исмир Тикк, — меня изгнали из общины здесь, в Западном Сакхаре.
      —За что? — поинтересовался Кереф, слышавший обычно об Искателях самые нелестные отзывы.
      —В погоне за своим познанием странного, — ответил Исмир Тикк, — Искатели давно уже забыли один из самых старых законов нашей философии: Искатель не должен мириться со злом! Ведь зло порождает ложь, а ложь вредит познанию. Я посмел напомнить им об этом. Результат, как говорится, оказался предсказуемым…
      —Странно, — удивился Кереф. — А я как раз был уверен, что Искатели в отношении дел повседневных ставят себя выше добра и зла. Разве они не практикуют философию полного невмешательства.
      —Ну, только не я, — ответил на это Исмир Тикк.
Tags: "Красная лихорадка", "Шестая стихия Катрены", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments