(Доктор ?) (with_astronotus) wrote,
(Доктор ?)
with_astronotus

«Красная лихорадка». Авторское послесловие (II-III). История.

II. Естественная история


      По соображениям, указанным в начале послесловия, я не стал писать в подробностях «палеонтологическую летопись», ограничившись лишь реконструкцией окружающих ландшафтов в тех местах, где это было уместно. Природа пермского периода не знала степей и лугов, а травянистый покров лесов и болот был представлен почти исключительно хвощами и папоротниками различной высоты, вовсе не достигавшими, однако, каких-то особенно фантастических размеров, как это принято рисовать в популярных учебниках. В описываемый период наиболее древние растения, пережившие каменноугольный период — кордаиты и гигантские хвощи — повсеместно вытеснялись более успешными с эволюционной точки зрения хвойными, древовидными папоротниками и саговниками, так что обыкновенный лесной пейзаж напоминал современные приморские сосновые и можжевеловые заросли, или же наши сибирские ленточные боры в тёплое время года. Однако растительность к тому моменту ещё отнюдь не освоила засушливые и гористые районы, оттого склоны гор выглядели безжизненно-пустыми, за исключением разноцветных пятен вездесущего лишайника и мха в местах скопления атмосферной влаги. Зато в болотах кипела жизнь, и в торфованной воде, прикрытой сверху покровами плавучих папоротников, развивалось бесчисленное множество самых разнообразных живых организмов — от щитней и крошечных нематод до огромных костных рыб, далёких предков современных карпообразных. В такой благоприятной для питания (эутрофной) среде с удовольствием толстели и размножались примитивные земноводные, включая мельком описанную в книге диссорофу. Обобщая, можно сказать, что жизнь пермского разумного вида протекала между лесом, болотом и морем, будучи наиболее тесно связана с эстуариями (заболоченными устьями крупных рек) и постепенно продвигаясь вдоль речных и озёрных регионов в глубину континентов.
      Относительно упомянутых в книге животных я должен сделать лишь несколько замечаний. Ручная ящерка Гиоры, упоминавшаяся в первой и последней главах, скорее всего, принадлежит к роду Longisquama, летучих, а точнее, планирующих ящериц, питавшихся в полёте многочисленными насекомыми пермского периода. Съедобные бекки — один из поздних видов дицинодонта, животного, ошибочно принимаемого многими за ящера и хорошо известного любителям палеонтологии по самым разным изображениям карбонового и пермского периодов. Изображения эти представляют известный источник головной боли для знатоков, так как реконструкция мягких тканей современными методами невозможна; в данном случае, например, нелишним будет знать, что «бородавки» на телах дицинодонтов представляли собой запасы самого обыкновенного сала, а головы и шеи животных, по тогдашней общей звериной моде, снабжены были мощными щетинистыми воротниками. Всё же дицинодонты могли считаться очень примитивными животными, представлявшими в чистом виде переход от земноводного к зверю. Мелкие наземными древолазающие зверьки, также упоминавшиеся в тексте, являются либо двиниевыми (примитивными сумчатыми, вымершими в начале триасового периода), либо дальними родственниками тогдашних людей — хиникводонтами. Что до страшного хищника полосуна — скорее всего, это просто какой-то горгонопсид, вовсе не обязательно знаменитая Inostrancevia alexandri или I. ferox. Похожую тварь, только неправильно реконструированную, показали атакующей магазин на автостоянке в самой первой серии знаменитого английского сериала «Первобытное».
      Отдельно следует сказать пару слов об аннатерапсиде — звере, едва ли не ставшем в книге самостоятельным персонажем. (Я сознательно не стал указывать его катранское название, которое в русской транскрипции звучит и пишется созвучно фамилии скандально знаменитого политика современной России). По неизвестной мне причине, аннатерапсид очень популярен в народе, и мне самому доводилось уже через много лет после того, как я начал писать этот роман и его продолжение, видеть, как водитель «Жигулей», застрявших в снежном отвале на обочине дороги, горестно вопрошает из кабины: «Какой аннатерапсид здесь это навалил?!». Этот относительно некрупный пермский зверь, имевший в длину 70-90 см (с учётом толстого хвоста), питался рыбой, падалью, амфибиями и чем придётся. Нравы и естественная история аннатерапсидов позволяют сравнить их с современными хорьками или выдрами.



      Так представляет аннатерапсида современный художник. В действительности, эти зверьки имели куда более яркую «расчленяющую» окраску и что-то вроде гривы из жёстких волос вокруг шеи, которую они с омерзительным кваканьем раздували в минуту опасности, тщась напугать противника своим грозным видом.

      Возвращаясь к разумному виду пермского периода, чтобы ответить на вопрос о его палеонтологическом определении, я с сожалением должен констатировать, что у нас слишком мало данных, позволяющих с уверенностью исследовать естественную историю Semignathodon’ов. По некоторым признакам можно предположить, что их потомки успешно покинули планету, основательно подчистив за собой, чтобы живой мир мог продолжать порождать жизнь и даже новые разумные расы в следующие периоды; впрочем, и естественная, и политическая история любого человечества склонна ветвиться, и в ней никогда нельзя исключать более печального финала. В любом случае, места обитания разумной расы, её культурное отталкивание от болот, консервирующие свойства которых дают палеонтологам наибольшую пищу для размышлений, и специфические традиции похорон с использованием огня или сильнодействующих химических агентов оставляют нам относительно мало шансов на скорое обнаружение большого количества останков древнего разумного вида. Ещё меньше шансов на то, что мы встретимся с плодами их технологий; даже самый стойкий из обработанных цивилизацией материалов — природный камень — разрушится и потеряет свои свойства через 4-10 миллионов лет, а прошло уже минимум в двадцать пять раз больше времени, и за это время планета испытала четыре могучих катастрофы, явно ускорявшие процессы деградации сложных систем. Поэтому даже обнаруженные фрагментарные останки Semignathodon sapiens не дадут нам ни малейшего представления о его потенциальной разумности и мощи созданной им цивилизации. Думать об этой мощи мы можем только по косвенным факторам — таким, как Великое пермско-триасовое вымирание и связанное с ним изменение климата, что может рассматриваться как неустранённое влияние антропогенного фактора, в конце концов сдвинувшее природное равновесие далеко за критическую точку. Другой косвенный признак — обнаружение очаговой радиоактивности в пермских углях и песчаниках, трудно объяснимое с помощью устоявшихся теорий. В конечном итоге, и эти открытия нам мало что дадут; прошло меньше года до момента написания этих строк с тех пор, как палеоархеологи наконец-то выяснили, что ранние неандертальцы уже умели кипятить воду, готовить борщ и солить сало, а ведь ещё недавно эти достижения считались признаками новейшей высокой культуры. Зная так мало о собственных предках, отделённых от нас считанными тысячелетиями истории, можем ли мы рассуждать, задирая нос, о теоретических и практических аспектах в жизни цивилизации, отделённой от нас подлинной бездной времени?!

III. История и технология Катрены



      Все народы пермского периода, перешедшие стадию первобытно-общинного строя, имели достаточно похожую политическую историю. Роды и племена каттов, пришедшие вдоль пояса болот на берега будущей Катрены, жили охотой и собирательством, пока не обнаружили, что можно относительно легко выращивать саговники и разводить сельскохозяйственных животных. То и другое было нарушением традиций, и катты, жившие охотничьими обычаями предков, сурово осуждали тех, кто выбрал оседлое существование. Впрочем, оседлые роды стремительно богатели, так что слова «катран» и «Катрена» произошли от общего каттского выражения »катта-рении», что означает просто «богатые катты». С возникновением государства пропасть между оседлыми катранами и дикими каттами только углубилась, и катты-пленники стали всё чаще использоваться в качестве рабов, сперва сельскохозяйственных, а потом и для строительства ирригационных сооружений. Такая система привела к возникновению прочной государственной власти и родовой аристократии, тесно связанной с чиновничеством. Подобно другим странам, шедшим тем же путём, Катрена превратилась в полис, который постепенно разросся до масштабов мегаполиса, занимавшего дельту довольно крупной реки. Новой вехой в развитии катранской экономики стала механизация труда с помощью плотин и энергии воды, вращающей маховики и приводные валы машин. Такая механизация потребовала частичного освобождения труда, и политическое рабство, после серии кровавых революций, успешно заменилось рабством наёмным, то есть — разнузданным монополистическим капитализмом под управлением чиновников, возникшим в Катрене без переходной стадии феодальной собственности на землю и воду. В известном смысле можно считать, что история Катрены даёт ответ на мечту многих наших современников о «мире без средневековья», где Римская империя или древние греки в итоге начинают внедрять в свои рабовладельческие хозяйства технику и от сохи доходят вскорости до паровозов. В Катрене почти так и случилось. Именно эта специфическая система, лишённая культурной опоры на уважение к личности и жизни «простого человека», стала основой для пафосных речей и ужасающих по безобразности социальных опытов, которые так возмущают чувство логики некоторых читателей.
      Встретившись с конкурентами в лице соседних держав, катранская аристократия, перерождающаяся к тому моменту в крупную буржуазию, испытала некоторое чувство недовольства. Начались стычки за ресурсы и рынки, делёжка территорий племён, не входивших ранее в рабовладельческие государства-полисы, вообще, нормальная империалистическая политика. Народ, уставший от голода и произвола чиновников, принялся активно бунтовать; из стачек и вооружённой борьбы вырос Международный Рабочий Конгресс, организация, о которой достаточно написано в самой книге, чтобы повторять эти описания лишний раз ещё и здесь.
      Организованной религии катраны и катты не знали, за что я имею личные основания быть им благодарным. Жреческого сословия не существовало, а функции хранения традиций и духовного «окормления» в рамках культуры до поры до времени не без успеха выполняли семьи. У катранов была, впрочем, некая примитивная эсхатология, исходившая из идеи, что «в конце времён мир перевернётся» и все покойники оживут, выпав с земли на небо; для облегчения этого процесса знатных катранов предписывалось хоронить вниз головой. Катты смеялись над этими суевериями и говорили, что катраны поступают так, чтобы покойник случайно не выбрался наружу, когда его наследство уже поделено между жадными родичами. Сами катты имели куда более простую традицию похорон: покойника разрубали на части и клали на раскалённые камни, вытапливая из него постепенно весь жир и влагу. Если тело покойного при этом приятно пахло, то его съедали; в противном случае, высушенные останки бросали в огонь, а затем утилизировали кости в качестве заготовок для разной домашней утвари.
      Технологии Катрены на период, описываемый в книге, достигли весьма высокого уровня. Помимо строительства плотин и дамб, а также водяных колёс и турбин, уже более полувека активно использовалось электричество, вырабатываемое в городах и на заводах генераторами постоянного тока. Паровые машины тройного расширения, а вслед за ними и турбины, тоже давно уже пробили себе дорогу в жизнь, особенно на кораблях и судах. В качестве топлива для стационарных котлов использовался торф, в энергоёмких мобильных установках применялся бурый уголь и жидкие продукты его химического расщепления. Широко применялись технологии электролиза, в том числе для добычи алюминия. Были известны радиоволны, но отсутствие теории гармонических колебаний мешало разработать для них эффективный ресивер. Зато проводной и световой телеграф успешно применялись для самых разных целей. В строительстве самое широкое применение имели сварные рамы в качестве опорных конструкций сооружений, а также бетон, к которому примешивался «морской клей» — вываренный из зоопланктона белковый концентрат. Широко применялись фотография и светокопирование с использованием солей цианистого железа (синька) или серебра, а также органических красителей. Кинематография ещё не появилась, так как особое устройство глаза Semignathodon’ов требовало для этой цели больших частот смены кадра и более сложных механизмов обтурации, чем для современных людей. Но опыты в этом направлении довольно активно велись.
      К указанному времени опыты с летательными аппаратами тяжелее воздуха велись более семидесяти лет, но развитие авиации сдерживалось отсутствием эффективных и безопасных двигателей для неё. Зато некоторое развитие получила беспилотная реактивная и ракетная техника, куда пихали в качестве моторов всё, что только может гореть и давать тягу. Отсутствие систем управления, позволявших точно наводить снаряд на цель, делало эти опыты малоэффективными с военной точки зрения, и долгое время ракеты были уделом энтузиастов-любителей.
Tags: "Красная лихорадка", "Шестая стихия Катрены", литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments